Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Писатель и философ Владимир Кантор.



Виктор Шендерович: Этот разговор происходит не в воскресенье, а за несколько дней до этого. Поэтому, как вы понимаете, мы выходим в записи, и вы не сможете принимать участия в моем разговоре с философом Владимиром Кантором. Добрый день, Владимир Карлович.


Владимир Кантор: Добрый день.


Виктор Шендерович: Первый вопрос - детский. Первый раз у меня в студии человек, - то есть много было здесь людей, которых можно вполне назвать практикующими философами, но впервые в студии - человек, у которого так называется специальность, профессия такая – философ. В детстве не было такого, что в школе слово «философ», не употреблялось в презрительной коннотации, не было синонимом слова «демагог», «болтун»?..


Владимир Кантор: Вы знаете, нет. По многим причинам. Во-первых, я никогда в детстве не считал себя философом, хотя был из философской семьи – у меня отец философ профессиональный. А дед мой, который был профессор биологии, правда, не здесь, а в Аргентине, поступил в свое время на первый курс философского факультета и прошел весь цикл. Таким образом, настолько семейное дело, почти как «Коза Ностра». К сожалению, и дед, и отец не имели никаких профессиональных как философы постов, я не знаю, как назвать,… мест работы.


Виктор Шендерович: Вы меня заинтриговали этой частью биографии. Я мало что знаю про вашу биографию. Расскажите, как отсюда в Аргентину и в какие годы - это я примерно представлю, а как из Аргентины сюда?


Владимир Кантор: В 26 году. Потому что было почувствовано и подумано, что здесь действительно страна, которая осуществила прорыв к свободе, и счастье человечества куется здесь. Поэтому в 37-м или 38-м деда посадили, разумеется.


Виктор Шендерович: В общем, было бы странно, если бы нет. Чьим он «шпионом» был?


Владимир Кантор: Он был троцкистом, по-моему, судя по обвинениям, которые были в газетах тогда, одна из них у меня сохранилась. Он сидел недолго, он вышел перед войной, так что всех прелестей он не вкусил. Но хватило.


Виктор Шендерович: Хватило, чтобы понять что-то про ту идею, для которой сюда приехал?


Владимир Кантор: Мне трудно говорить, я деда не застал, вернее, он умер, когда мне был год, так что я общаться с ним не смог. Он уехал сразу после выпуска, когда его выпустили, в эвакуацию, то есть тоже была ситуация не рабочая, он уже не работал никак. Поэтому про идею я не знаю. Я знаю по рассказам отца, когда он приехал, отец был в комсомольском возрасте и любил, естественно, левую поэзию, Маяковского и так далее. Дед купил себе шеститомник Пушкина. Может быть, вы помните, был такой академический, один из первых шеститомников.


Виктор Шендерович: Не застал. Я уже застал 10-томник.


Владимир Кантор: Понятно. Вот я шеститомник помню, он стоял у нас дома.


Виктор Шендерович: Сколько вам лет? Такой дурацкий вопрос.


Владимир Кантор: Мне 60.


Виктор Шендерович: Ого!


Владимир Кантор: Мне немало.


Виктор Шендерович: Нет, мое «ого» относится к тому, что я был склонен думать, что мы ровесники.


Владимир Кантор: А вам сколько?


Виктор Шендерович: Мне 48. Ну, в общем, ровесники.


Владимир Кантор: Почти. От деда остались книги по философии на немецком языке - Кант, Гегель, которые он читал, естественно, в подлиннике. А я мальчишкой смотрел и думал: на фига мне все это? – думал я. Никогда не думал, что судьба меня приведет именно к этим занятиям.


Виктор Шендерович: Зачем? Это вопрос досужий, вопрос обывательский. Но действительно, я очень хорошо помню, что мне было сильно под сорок, когда я впервые задумался о практической пользе знания философии и - в отношении себя - о практическом вреде ее незнания. Вдруг оказалось, мне показалось, что это имеет отношение к жизни, а не только к тому, чтобы сдать зачет и забыть об этом навсегда. Вы, как я понимаю, довольно рано почувствовали вкус к этому как к профессии?


Владимир Кантор: Вы знаете, нет, и это не так. Я почувствовал вкус к писательству. Я автор многих романов и даже лауреат некоторых премий и зарубежных, и российских, как писатель. Но поскольку до перестройки я был абсолютно непубликуемый писатель и невыездной философ, то философией я занимался для себя, писал я тоже в стол. Но я понимал одно, что в России, да и не только в России, на самом деле, писатель не может писать хорошо или, вернее, осмысленно, так я бы сказал, не пытаясь размышлять о мире, самостоятельно размышлять. А философия может быть единственная из наук… Она вообще не наука, строго говоря, любовь к мудрости - философия. Очень скромно себя философы назвали: мы не мудрецы, говорили они, мы любители - мы любим мудрость. И философия дает возможность и способность, если ты действительно чего-то усвоил, самостоятельно мыслить, вот и все. Для этого, конечно, не надо знать, условно говоря, Платона, Декарта или что-то еще, не знаю, Соловьева, Достоевского, но это ход к тому, чтобы постигать. Часто говорят - философ может говорить на любую тему. Но, наверное, наверное, может. Хотя тоже это несправедливо. Я не люблю говорить на те темы, о которых я не знаю. Потому что в то, что я знаю, я могу привносить философский поворот. Но то, о чем я говорю, я всегда говорю как профессионал, только о тех вещах, которыми я занимался, которые я понимаю, давая, если угодно, некий уровень другой.


Виктор Шендерович: Дед был биолог по специальности. У вас есть какое-то знание о мире предметное, естественнонаучное?


Владимир Кантор: Естественнонаучного нет. Я кончал, вообще-то говоря, не философский, а филологический факультет, и я занимаюсь историей русской культуры, литературы. Я автор многих книг и по истории культуры, и по истории русской литературы, помимо всего остального. Так что у меня есть профессия.


Виктор Шендерович: Скромно сказал Владимир Кантор.


Владимир Кантор: Ну, в общем да.


Виктор Шендерович: Сегодняшнее, я недавно читал, надеюсь, не я один, замечательное даже не интервью, беседу с нашим общим другом Леонидом Никитинским. И меня действительно порадовал такой, как ни странно, оптимистический взгляд на происходящее, с каких-то, не на конкретно происходящее, не в малом времени, как говорится. Вы довольно спокойно - или это такое впечатление производило, что вы довольно спокойно, - относитесь к тому откату, который сейчас происходит, совершенно очевидному возвращению куда-то в те времена, из которых вышли наши дедушки и бабушки. Вам это кажется естественным и временным явлением. Если я правильно понял ощущение. В вас нет такого апокалиптического драматизма в связи с этим.


Владимир Кантор: Вы знаете, одна моя знакомая говорила, что я человек с катастрофическим сознанием.


Виктор Шендерович: Вы?


Владимир Кантор: Да. Как раз, если вы почитаете мою прозу, вы увидите, что там много апокалиптических предчувствий. Скажем, «Крокодил» вышел почти накануне ГКЧП. Как мне сказала жена: «Ты всегда предсказываешь». Я говорю: «Что же я предсказал?». Этот разговор был вечером, утром мы включили телевизор – ГКЧП. Извините, я все-таки на ваш вопрос отвечу. Я немножко помудрел с возрастом, все-таки 60 – это уже предполагает не только любовь к мудрости.


Виктор Шендерович: Но и самою мудрость.


Владимир Кантор: Но и самою мудрость. Я понимаю одно, что история не только России, вообще мировая история полна и откатов, и возвратов, и переходных периодов. У нас говорят – сейчас переходный период. В России всегда переходный период, у нее не было периодов не переходных. Возьмем реформы Александра Второго, возьмем Николая Второго, революцию, 30-е – это все переходные периоды. Субъективно, конечно, хочется жить при свободе, демократии и благосостоянии. Естественное желание любого нормального человека. Вместе с тем, я понимаю одно, что если не произойдет какого-то непоправимого сдвига исторического, то есть когда кончится история, кончится человечество, то и это переходный период, и мы к чему-то другому придем. Мы не возвращаемся к тому, что было, хотя внешне, конечно, на это похоже. Похоже, по знаковым каким-то выражениям, гимнам и так далее, другим вещам, по телевизору, который стал невыносим абсолютно, потому что за редким исключением смотреть там просто нечего, информации никакой, она абсолютно нулевая. Я понимаю при этом, что это совершенно непохоже даже на хрущевское время, даже на брежневское время. Потому что, я думаю, что брежневское время вы все-таки помните.


Виктор Шендерович: Да уж.


Владимир Кантор: И помните, как порой в какой-нибудь компании, особенно за хорошей рюмкой водки язык развязывается, и ты говоришь, говоришь, а утром судорожно вспоминаешь: а кто же был четвертый? Сейчас такого нет все-таки.


Виктор Шендерович: Нет, конечно, нет. Выступая в качестве, привычном для себя в этой студии, адвоката дьявола, я хочу сказать, что банальная вещь, что 37 год тоже не сразу стал 37-м, перед ним был 27-й, 32-й, то есть все это тоже не сразу. И были времена и на уровне 28 года какого-нибудь, когда разговаривать можно, только пресса вся либо в эмиграции, либо… В общем в эмиграции, но еще не уничтожена вроде бы, то есть таких массовых, по крайней мере, репрессий нет, но уже государственная. И национализация, и партии свернуты. Вот 28 год. В этом смысле, конечно, мы, может быть, из нашего 28 года не пойдем в 37-й, я надеюсь на это очень сильно. Все-таки действительно - Интернета не было, спутникового телевидения не было, свободы перемещения уже, в скобках – еще. Но какие-то штрихи очень похожие.


Владимир Кантор: Вы знаете, дело даже не в Интернете, я думаю, и не в телевидении спутниковом и ни в чем, а в страхе элиты. Элита помнит, шкурой помнит, что было, когда вся элита ушла под нож, ушла под гильотину.


Виктор Шендерович: У вас есть надежда на интеллект этой элиты?


Владимир Кантор: На интеллект надежды никакой – на шкуру, на ощущение того, что они должны чувствовать, как в какой-то момент механизм начинает работать и их может начать затягивать этой машиной.


Виктор Шендерович: Должны.


Владимир Кантор: И потом еще одна вещь весьма существенная, которая была у той элиты и абсолютно нет у этой. Она так тщательно пытается, дуется как лягушка, которая пыталась стать волом, придумать национальную или еще какую-нибудь идею, а там была идея. И неслучайно эту эпоху и в России, и в Германии, и в европейской культуре называют эпохой идеократий. Правили идеи. Что за ними стояло – это другой разговор, это отдельный разговор, об этом тоже можно говорить. Но то, что на идею опирались, идея структурировала поведение и властных элит, и народа в том числе. Массы, народ нельзя говорить, массы были скорее. Что, собственно, и к сегодняшней ситуации относится, скорее мы имеем дело по-прежнему: структуры власти и массы. Вот то, что Каннетти как-то назвал так свою книгу, вот это может быть наиболее точное определение.


Виктор Шендерович: Простите, уйдем в боковую аллею, как говорится, очень интересная точка. Есть какое-то определение у вас или может быть у ваших коллег, точное определение, где масса становится народом или где народ становится массой?


Владимир Кантор: Вы знаете, Томас Манн однажды замечательно сказал, что когда народ хотят обмануть, его вместо массы начинают называть народом. Я не знаю, что такое народ, можно ли назвать народом крестьянство, рабочих. Что такое народ - мне не очень понятно, потому что народ сам не очень это понимает. Когда началось движение народа в верхние этажи власти, я имею в виду еще не Октябрьскую революцию, а перед этим, когда отдельные персонажи, условно говоря, типа Ломоносова выбивались вверх, они как раз не думали, что они народ, они думали о себе как о личностях. И проблема, собственно, простая: массы – это там, где отсутствует личность, естественно. Масса – это та самая толпа. Мы знаем, есть понятие психологического пространства вокруг каждого человека, мы стараемся по возможности сохранить его, толпа лишает нас этого психологического пространства, масса лишает. Но когда это уходит, когда «каплею льешься с массами», как говорил известный поэт, вот тогда тебе уже и не нужно этого пространства, потому что ты перестаешь быть личностью. Пространство нужно только личности. И когда народ начинают называть народом и к нему апеллируют как к народу, тем самым апеллируют, строго говоря, к его неким неправовым структурам сознания. Потому что я могу апеллировать к закону.


Виктор Шендерович: Это понятно, к чему ты апеллируешь.


Владимир Кантор: Это нормально. Я апеллирую к народу, я апеллирую к чему-то противозаконному. Я не могу апеллировать к народу как к высшей инстанции - это нелепость.


Виктор Шендерович: В конституции народ назван источником власти.


Владимир Кантор: Правильно. Но это только тогда работает, когда и над народом, и над властью есть закон. Если закона нет, то любые апелляции к народу, они абсолютно демагогичны.


Виктор Шендерович: Мы диалектику учили не только не по Гегелю, но и не по Канту, поэтому тот самый закон, который над нами, значит твердый и недвижный…


Владимир Кантор: У нас его просто нет, к сожалению. Но вы знаете, я вспоминаю споры вокруг Третьей Государственной думы. Помните такую, естественно.


Виктор Шендерович: Я не застал, но рассказывали.


Владимир Кантор: Я понимаю. Я тоже не застал, но тоже рассказывали. Так вот там удивительное наблюдение одного из персонажей, которые принимали участие в этой думе, думаков тогдашних или, как их тогда называли, думцев. Он говорит, что поначалу самодержец был над законом, но поразительно, что когда пришли выборные от народа, они тоже решили стать над законом. Потому де, мы выражаем волю народа. Волю какого народа? Что есть народ? Народ - такое абстрактное понятие, некая бессмыслица. Я выражаю пскопских – понятно. Я выражаю волю москвичей – понятно. Я выражаю волю народа. Какого народа? Это что? Как говорил Чернышевский, очень любимый мною философ, который, к сожалению, в сознании масс загублен разнообразными над ним вивисекциями, он говорил: что народ - это собрание римских пап, непогрешительных? Почему? Что это за апелляция странная?


Виктор Шендерович: Тем не менее, выбор довольно небольшой у человечества: либо власть народа, демократия, та самая, про которую Черчилль сказал, что она ужасна, но все остальное действительно еще отвратительней. Либо все-таки попытка найти, вычленить из себя какую-то элиту и довериться ей. Но опыт, по крайней мере, 20 века показал, что всякий раз, когда мы, человечество - в России, в Германии, где угодно, - пыталось отставить в сторону скучные демократические механизмы и перейти к правлению с помощью непосредственно элиты, то эта элита оказывалась вплоть до Пол Пота.


Владимир Кантор: Вы знаете, если говорить о таких материях, я позволю себе три минуты занять. Демократия родилась в Греции. Вы представляете, что такое полис? Это маленький город, очень маленький, даже Афины были крошечным городом, в котором бегали свиньи, которые однажды сбили Сократа с учениками. Можете вообразить маленький городок, узкие улочки и так далее. Вот там родилось понятие демократии. Это демократия, когда я знаю вас, знаю соседа, я знаю всех. И то эта демократия умудрилась приговорить Сократа к смерти. Собственно, вся попытка Платона придумать идеальное некое государство, которое не даст возможность убить Сократа, в итоге он придумал тоталитарное государство. Потому что демократия, как он полагал, в итоге ведет и к этому тоже – к убийству Сократа. Но там хотя бы было понятно правление народа. Когда появляются большие массы, власть народа становится бессмысленной, потому что масса не может руководить процессом.


Виктор Шендерович: Ну да, слишком... Непонятно, где рычаг.


Владимир Кантор: Непонятно, где рычаг, непонятно, кто руководит. Я не могу сказать: Виктор Анатольевич, я вас прошу продумать ваш вопрос. Потому что вы живете, условно говоря, скажем, самая близкая точка - Питер, как когда-то говорили русские: у нас между мыслью и мыслью пятьсот верст, имея в виду расстояние от Петербурга до Москвы. В огромной стране это невозможно. Даже в такой стране, как Германия, Польша, где за 30 миллионов зашкаливает, это невозможно. И прошла в свое время, которое хорошо показано некоторыми философами, в начале прошла школа либерализма, когда демократия пропущена через либеральную идею об ответственности человека перед законом, вот тогда она начинает работать как демократия. Потому что если просто правление демоса – то это безумие.


Виктор Шендерович: Понимаете, какая штука, история печальная, из ваших слов вырисовывается картинка, старая история про курицу и яйцо. Как бы завести такой народ, в котором была бы власть этого народа, но перед этим он пропитался бы либеральными ценностями. Но откуда же ему пропитаться либеральными ценностями, если он будет переходить от Пол Пота к Ким Чен Иру, далее везде.


Владимир Кантор: Понятно. Вы знаете, вообще исторический процесс – процесс невеселый. Это, как мы знаем, вы вспомнили Пол Пота и Ким Чен Ира, мы можем вспомнить…


Виктор Шендерович: И своих.


Владимир Кантор: И своих персонажей, и западных персонажей в большом количестве. Чего стоит 20 век – будь здоров, а Французская революция, которая казнила не только людей, но и статуи. Вы знаете, что они статуи казнили? Статуи царей, статуи королей, статуи богов.


Виктор Шендерович: Но это как раз то самое идеологическое время, казнили идеологию.


Владимир Кантор: Вообще Французская революция – это отдельная песня. Когда она сформулировала равенство наций и государства, она дала толчок будущему нацизму Гитлера. Отсюда пошло.


Виктор Шендерович: Ого!


Владимир Кантор: На мой взгляд, да.


Виктор Шендерович: Давайте это расшифруем. У нас минутка до этого отрезка эфира. Давайте начнем здесь и продолжим после.


Владимир Кантор: Попробуем. Дело в том, что до этого Европа называлась «корпус христианум». Христианство – это наднациональная религия: нет ни эллина, ни иудея. И когда Франция, Французская революция секуляризировала государственные отношения и убрала христианство или, по крайней мере, наднациональную идею христианства из сознания, из правового поля, откуда угодно, и поставила знак равенства «француз» и «французское государство», то дальше следовало все, что угодно. Потому что, а если ты не француз, а, условно говоря, нормандец – а это немножко другое, а если ты из какой-нибудь другой области, британец (Британия же восстала тогда при Французской революции) - уже враг. И в итоге это доходит до нацизма гитлеровского, где было поставлено полное равенство между нацией, государством - и кто не ариец… Он поставил шире, расово немножко решил, но смысл был именно этот: немецкое государство, немецкий солдат, немецкая женщина рождает настоящих воинов. И что сверх этого, то враждебно, естественно. Вообще тема национализма, она одна из самых, на мой взгляд, катастрофических в последние 200-300 лет для человечества.


Виктор Шендерович: С этой невеселой ноты, пожалуй, начнем второй отрезок нашего эфира после выпуска новостей на Радио Свобода.


Я возвращаюсь к тому, на чем мы закончили предыдущий отрезок эфира. Национализм последние 200-300 лет, сказали вы. А до этого этот вопрос так остро не стоял - это был скорее религиозные войны?


Владимир Кантор: Национализма просто не могло быть. Была империя, Священная Римская империя Германской нации – называлось это так. Туда входили разные культуры, разные будущие государства, которые потом оттуда выпочковывались, если угодно. Но над всем этим все равно их держало христианство. У Грановского, был такой русский историк, была замечательная фраза, что до христианства сражались не только народы, сражались их боги в язычестве. Когда появилось христианство, которое было над всеми народами, хотя, конечно, каждый священник в каждой стране окормлял своих воинов, но все равно было понятно, что рано или поздно надо мириться, это все-таки в пределах одной культуры, в пределах одной веры. И, в общем, худо-бедно, Европа выстраивалась по этому принципу.


Виктор Шендерович: Скорее худо-бедно, конечно, учитывая строки.


Владимир Кантор: Что касается сроков, вы говорили о малом времени, придумал Бахтин замечательно: малое и большое время. Мы все время поневоле, потому что мы жители малого времени, из него смотрим на все остальное. Но можно, может быть это философия, посмотреть из большого времени, тогда понятно то, что происходит сегодня - часть общего процесса и процесс исторический, процесс вхождения в историческое поле свободы, а я думаю, в конечном счете, если говорить в некоем высшем философском смысле о цели движения истории - это именно вхождение в это поле свободы. Это процесс, который займет не одно столетие, по крайней мере. Это длительный, невероятный процесс. Как он при этом, в каких формах это выльется, мы тоже не знаем. Может, произойдет, когда человечество встанет перед задачей освоения мироздания, если оно не погибнет, разумеется.


Виктор Шендерович: Вот эта оговорка очень актуальная. Потому что скорость, с которой возможности человека по самоуничтожению превышают его способности к осмыслению, в 20 веке нарастили страшным образом эту скорость. И совершенно действительно апокалиптические мысли волей-неволей приходят в голову, когда ты видишь ту цивилизацию, которая сейчас постучалась к нам в дверь и понимаешь ее возможности. И в отличие от крестоносцев, они имеют возможность выпустить кишки не только тем людям, которых они встретят возле гроба Господня, они могут это сделать по всему миру.


Владимир Кантор: Крестоносцы – это их противники.


Виктор Шендерович: Нет, крестоносцы их соратники, союзники по способам, так бы я сказал.


Владимир Кантор: Дело в том, что войны, условно говоря, переселение народов, когда германцы, гунны и прочие шли на Рим, или когда татаро-монголы шли на Русь, много, не много, но уничтожались города, вырезалось все население. По тем временам это было равнозначно Хиросиме, если угодно. Неважно, как убьют город - сверху бомбой или войдут отряды ошалевших от крови молодчиков и вырежут всех до единого – это примерно одно и то же. Другое дело, что опасность Хиросимы, которая может стать мировой Хиросимой – это, конечно, ни один Аттила, ни один Тамерлан проделать не мог. Хотя, может, в идеале к этому стремился.


Виктор Шендерович: Был бы не против, разумеется, просто руки были коротки.


Владимир Кантор: Не доходило. По степени уничтожения народонаселения соотносительно с тем количеством народонаселения, которое было в те эпохи, я думаю, мы не сильно превосходим по бессмысленности даже. Одно из самых страшных уничтожений – это Холокост, но нечто подобное можно, очевидно, найти не в таких масштабах, разумеется, безумных и бессмысленных, но можно найти в истории - стилистику, если угодно уничтожения. Мы присутствуем при одном феномене, с которым мы должны считаться - увеличением численности людей. Это, с одной стороны, производит впечатление громадности жертв, с другой стороны, это дает возможность одному из миллионов совершить акцию человеческого самоубийства, нажав какую-нибудь непонятно какую кнопку. И с третьей стороны, очень странная вещь: когда идут массовые жертвы, то атрофируется чувствительность наша, гуманитарная, гуманная, как хотите, назовите, чувствительность, она уходит. У Бунина в «Окаянных дня» есть замечательное, в свое время меня поразившее рассуждение. Он говорит: когда казнят одного или убивают одного, мы в ужасе, потому что это некто один, мы понимаем лицо, фигуру. Или Чухрай, когда снимает «Балладу о солдате» об одном, мы сразу понимаем, что таких Алеш было много. Когда, пишет Бунин, убивают семерых, какой-нибудь Леонид Андреев может написать рассказ о семи повешенных. Когда убивают 70, мы в оторопи. Но когда большевики убивают 70 тысяч, они лишают нас всякой чувствительности, мы не понимаем, что такое 70 тысяч, человек это не в состоянии вообразить. Вот это тоже одна из страшных тем, если угодно, человечества 20 века, когда людей стало много действительно, то уходит гуманитарная восприимчивость того, что происходит с человечеством. Мы говорим - шесть миллионов.


Виктор Шендерович: Это невозможно представить.


Владимир Кантор: Это невозможно вообразить. Поэтому начинают спекулировать. А на самом деле было не шесть, а два миллиона. Подумаешь, четыре взяли, вынесли за скобки.


Виктор Шендерович: Ничего не меняется, самое главное, что это абсолютно ничего не меняет в оценке.


Владимир Кантор: Но при этом в психологии обывателя говорят: да, врут про шесть миллионов, на самом деле два было. Хотя два – это тоже непредставимая цифра, это сумасшедшая цифра, даже если было два.


Виктор Шендерович: Понимаете, какая штука, эта атрофия сознания, вы ее связываете с уходом вот этой верховной власти христианства, о которой вы говорили, говоря о средних веках?


Владимир Кантор: Вы знаете, в какой-то степени да. Хотя христианство, в отличие от всех остальных религий, я об этом не раз говорил, студентам люблю повторять, единственная религия, мировая религия, которая позволила секуляризацию. То есть она сохранила все свои ценности в секуляризованном виде - не убий, не укради, не прелюбодействуй, введя их в систему правового сознания, правового поля, если угодно, и некоего нравственного императива. Потому что, воспитываясь в определенной среде, читая, условно говоря, определенные, как говорил Высоцкий, «нужные книжки читал», определенные книги, вы получаете запас этих христианских норм.


Виктор Шендерович: Собственно говоря, мы не подозревали, когда наши родители, мои, например, говорили мне, учили не врать и, как минимум, не лжесвидетельствовать, не убивать и не красть, мысль о том, что это имеет отношение к христианским ценностям, пришла мне на четвертом десятке.


Владимир Кантор: Это как раз и заслуга, как все в мире имеет оборотную теневую сторону, это и заслуга христианства, которое позволило создать секуляризованное общество, и вместе с тем мы видим сегодня слабость, очевидную слабость христианства, которое не в состоянии противостоять сумасшедшим выходкам любых массовых террористических структур. Потому что террористические структуры, к сожалению, в основе своей опираются на принцип массы. Мы уничтожаем сразу сотнями, тысячами. И нас тоже массы, и толпы, в конечном счете, за нами стоят, за нами – за террористами. Что дает силу террористу? Он не одиночка. У нас любят американские фильмы, где какой-нибудь маньяк, сумасшедший придумывает чего-то и собирается уничтожить мир. Ничего подобного. За террористами всегда стоит воля миллионов и в этом ужас террора, на мой взгляд. Потому что, условно говоря, какой-нибудь Бен Ладен говорит, что за ним весь мир мусульманский.


Виктор Шендерович: Понимаете, какая штука, они взяли в значительной степени, по моим немусульманским наблюдениям, они взяли их в заложники.


Владимир Кантор: Кого?


Виктор Шендерович: Мусульманский мир в том числе.


Владимир Кантор: Разумеется. Но они-то спекулируют на том, что за ними миллионы.


Виктор Шендерович: Ну, знаете, как...


Владимир Кантор: Как большевики спекулировали, что за ними миллионы простого народа.


Виктор Шендерович: « Хамас», который имеет право говорить, разумеется, что представляет интересы палестинского народа. Мы знаем, что бывает в Палестине с тем, кто не разделяет идеи «Хамас». Таким образом, увеличивается количество соратников -просто из чувства самосохранения.


Владимир Кантор: Может быть. Но я имею в виду другое. В данном случае может быть Бен Ладен не самый удачный пример. Классический пример – русский террор. Они когда убивали царя, губернаторов и прочих, они считали, что они выпол6няют волю народа - это им давало силы. Не потому что они были те самые маньяки, которые собирались попить кровушки царя-батюшки. Нет, они выполняли волю народа так ими понятую. Я думаю, что сегодняшние террористы, - вы правы: народ – заложник у них, но они полагают, что они выполняют волю народа.


Виктор Шендерович: Чем может такая индивидуализированная протестантская этика, которая опирается на отдельного человека, на отдельный разум, что она может противопоставить в практическом смысле, не в нравственном, что она противопоставить этим миллионам и сотням миллионов?


Владимир Кантор: Практически противопоставить очевидно нечего, кроме структурирования по возможности окружающего вас лично мира, кроме выражения своих понятий о добре, справедливости, правде, чести и так далее. Минимальные надежды, что кто-то это услышит, поймет и воспримет. С предложением читать хорошие книжки – это тоже на самом деле. Вы знаете, я работаю со студентами и один из моих курсов связан, как ни странно, не с философией, а с литературой. То есть, не могу сказать – заставляю, я предлагаю студентам читать некие книги.


Виктор Шендерович: Это студенты чего? МГУ?


Владимир Кантор: Я работаю в Высшей школе экономики, философский факультет. Студенты философы, которые поначалу восприняли курс довольно высокомерно: нам -литературу? Вдруг они поняли, что это чрезвычайно важно. Они с восторгом читали всю эту классическую мировую литератору. И я понимаю, что многие смыслы, духовные смыслы, ценности духовные - они оттуда, разумеется, усваивали не в меньшей, а может быть и в большей степени, чем из философских текстов.


Виктор Шендерович: Что они читают?


Владимир Кантор: Курс, если говорить о том, который я веду, от Данте и Рабле, условно говоря, до Бёлля, Джойса - этот промежуток я взял, включая русскую, разумеется, литературу – Толстого, Достоевского.


Виктор Шендерович: От поколения к поколению меняются просто правила хорошего тона. В моем поколении читать Бёлля было… просто не поняли бы. Сейчас вдруг как бы он вышел из фокуса, в расфокусе. Да был, но это необязательно.


Владимир Кантор: У меня к Бёллю особое отношение, не только у меня, у моего поколения. Мы читали «Глазами клоуна» - было просто библией для нашего поколения, мы читали и перечитывали по много раз. Я своей любимой женщине давал читать: пока не прочтешь, говорить не буду с тобой.


Виктор Шендерович: Хороший способ.


Владимир Кантор: А потом получилось так, что я получил премию Бёлля и полгода жил в доме Бёлля в Германии. Так вот что такой был неожиданный поворот моей собственной судьбы, связанный с Бёллем.


Виктор Шендерович: Что читает это поколение? Вы интересуетесь, что они читают за пределами вашего курса?


Владимир Кантор: Вы знаете, не очень понятно. Они читают современную, разумеется, по возможности литературу. Но я поразился, что когда я начал говорить о Данте, примерно треть моих студентов, а это второй курс, Данте уже читала, и для меня это было удивлением большим. Данте прочесть в общем не просто. И когда я начал им рассказывать: ад, рай и прочее, - я смотрю, они начали меня проверять. Говорят: Владимир Карлович, а это в каком кругу?


Виктор Шендерович: Наглые студенты, но симпатичные.


Владимир Кантор: Слава богу, экзамен я выдержал. Но, тем не менее, это было очень приятно. Приятно не то, что они меня спрашивали, а то, что они читали. Казалось бы, должны быть прагматики – экономика, я думаю о карьере, я думаю о другом. И вдруг идут на философский, где карьеры особой не сделаешь. Меня всегда поражают на самом деле студенты, которые идут на философский, филологический. И я про себя думаю: господи, как здорово, что еще кто-то есть, кто идет на эти специальности, из которых шубы не сошлешь никакой. И когда я прихожу в библиотеку гуманитарную и вижу полный зал молодежи, я думаю: значит еще, как говорил Пастернак, значит еще что-то читают.


Виктор Шендерович: Был замечательный фельетон Аверченко. Вы помните? «История русской грамоты». Про то, как вначале человек приходит… Глупо пересказывать Аверченко своими словами, но в двух словах: сначала человек приходит в библиотеку еще в царское время и просит именно это издание, именно смирнинское, именно ему дорого. Потом еще время проходит, еще и еще. И кончается тем, что два обывателя разговаривают: «Вы знаете, вчера виселица на площади была, очень похоже на букву Г». Такая эволюция русской грамоты. Все-таки читают – это действительно приятно.


Владимир Кантор: Читают – это приятно.


Виктор Шендерович: Вернемся к этой поразившей меня, честно говоря, вашей мысли об ответственности Робеспьера за Адольфа Гитлера. О том, что действительно лозунги Французской революции… - вот не дано предугадать, как слово отзовется.


Владимир Кантор: Это правда. И наше с вами слово не дано предугадать, как отзовется, даже нынешнее.


Виктор Шендерович: Поэтому мы стараемся «фильтровать базар». У Володина - к вопросу о лозунгах Французской революции - у Володина Александра Моисеевича была потрясающая строчка: «Свобода и братство, равенства не будет. Никто никому не равен никогда». Не кажется ли вам вслед за Володиным, что равенство и свобода – это вещи друг другу противопоказаны?


Владимир Кантор: Это очевидно совершенно. Это до Володина говорили почти сразу. Реакция на идею просвещения - свобода, равенство и братство.


Виктор Шендерович: Братство – да, братство меня устраивает.


Владимир Кантор: Неправильно вас устраивает, как раз начиная от Ветхого завета, с Каина и Авеля тема братства...


Виктор Шендерович: Специфически звучит.


Владимир Кантор: Вопросительно. Что такое наши братки или братовщина и прочее? Это тоже идет оттуда.


Виктор Шендерович: Это братство против закона.


Владимир Кантор: А помните замечательный анекдот советских времен, когда русский и поляк находят бутылку воды в пустыне и говорят: советский человек тогда, говорит: «Давай по-братски». «Нет, - говорит, - давай лучше пополам», - отвечает поляк.


Виктор Шендерович: Замечательно.


Владимир Кантор: Тема Старшего брата, помните, у Оруэлла. Так что тему братства я бы вычеркнул, вынес за пределы.


Виктор Шендерович: Она не такая четкая, как понятие свободы и равенства.


Владимир Кантор: Она более требующая художественного осмысления, но она неоднозначна абсолютно. Как и свобода, но особенно равенство. Равенства нет, условно говоря, по рождению. Говорят: Америка - страна всеобщего равенства. Дает ли Америка, как говорил Достоевский, дает равенство каждому по миллиону? Не дает. И какой-нибудь троечник, окончивший Йельский университет, вряд ли стал бы президентом этой великой страны. А мы знаем того, который стал. Видимо не потому, что есть равенство возможностей, а потому что есть равенство невозможностей.


Виктор Шендерович: Так почему, давайте - это интересный вопрос. Где дефект механизма, почему троечник не только из Йельского университета, но и из других и вообще университетов не кончавшие, почему троечники при демократии становятся элитой, и все общество начинает жить по этим правилам и с этой пониженной планкой?


Владимир Кантор: Дело в том, что троечники очень устраивают массу, потому что масса - тоже троечники в своей основе. Ведь специалистов высокого класса не так много. Помните среду школьную или какую-то, как мы все не любили отличников.


Виктор Шендерович: Ну, в общем, да, неприятный человек.


Владимир Кантор: Неприятные люди.


Виктор Шендерович: Много о себе понимают, как правило.


Владимир Кантор: Потом мы начинали подрастать и понимали, что отличник может быть не самый плохое, а вот есть, который о себе много вообще понимает и предлагает что-то, что я лично сделать не могу. А почему ты можешь, а я не могу? А вот этот троечник может то же, что и я. Когда нам предлагается выбор, конечно, я выбираю того, кто мне понятнее.


Виктор Шендерович: Понимаете, какая штука, противоречит логике обыденной, просто логике здравого смысла. Потому что если мне надо, чтобы мне электрику починили в квартире, я, наверное, выберу себе пятерочника, я выберу того, кто...


Владимир Кантор: Их нету!


Виктор Шендерович: Секундочку. Но есть кто-то, кто в этом разбирается. Так я за эти деньги лучше найму того, кто мне сделает, чтобы потом не замыкало по всей квартире. Но почему же электрика я постараюсь, если у меня будет возможность, выбрать пятерочника, а почему в случае с политикой с такой радостью мы отдаемся просто прохвостам, говоря щедринским языком, просто прохвостам?


Владимир Кантор: Вы знаете, во-первых, найти электрика-пятерочника очень трудно, даже за большие деньги. А если вы находите… Я вспоминаю рассказ отца, который студентом поехал к академику Тарле и пригласил его выступить перед студентами. Тогда это был самый модный историк. Тот сказал: «Моя лекция стоит столько-то». И растерянный отец, у которого была студенческая какая-то сумма мизерная, он сказал: «Конечно, перед студентами бесплатно, а если не бесплатно, то за такую небольшую сумму». Он сказал: «Найдите другого Тарле».


Виктор Шендерович: Когда мы говорим о Тарле, в скобках – Копперфильде, Святославе Рихтере, то, пожалуй, что да, тогда можно так сказать. Но что касается электрика и даже хирурга, и даже политика, тем более политика, что, в общем, я думаю, что комплекс требования к этому человеку вполне по силам обществу многомиллионному, как, скажем, у России, из ста миллионов найти себе пятьсот человек умных и честных, а собственно, никакого третьего… умных, честных и работоспособных – все. Вот, собственно, все.


Владимир Кантор: Не получается почему-то, причем почти всегда. Я знаю несколько примеров исторических, как и вы, когда это получалось. Условно говоря, Авраам Линкольн – это очевидный и пятерочник, и благородный человек. Собственно его и убили поэтому. И, в общем, был такой замечательный, если говорить об американской истории, как Вашингтон, которого не убили, который совершил на самом деле величайший прорыв в истории человечества, когда они победили, ему предложили королевский титул. И он сказал: «Попробую впервые в истории обойтись без этого титула. Я буду президентом не более чем на два срока. Вернее на один, на второй – если меня выберут. Но не более этого». Его хотели провозгласить пожизненно отцом нации и прочее. Прошло восемь лет, он ушел в отставку и сказал – нет.


Виктор Шендерович: Бывает же. Но, действительно, вы правы, это исключение.


Владимир Кантор: Это уникальный случай. В России таких было, я бы назвал два, два с половиной, точнее. Это, конечно, Петр и Екатерина – это невероятное везение России. Уж откуда они взялись, мне непонятно. То есть Екатерина – понятно. Петр вообще чудо какое-то. Пушкин говорил о Петре: какое чудо в русской истории.


Виктор Шендерович: Толстой Лев Николаевич иначе писал об этом чуде.


Владимир Кантор: Льва Николаевича я не люблю, сразу скажу.


Виктор Шендерович: Я ему передам.


Владимир Кантор: Хорошо, при случае.


Виктор Шендерович: При случае, конечно. Надеюсь, что нескоро. Понимаете, какая штука, да, это прорыв, вздыбивший, поставивший Россию, вздыбивший Россию. Хорошо, это я вас перебил, два с половиной, вы сказали.


Владимир Кантор: И Александр Второй – это половина, которой не хватило крепости или крутости, я не знаю как, нынешним языком говоря, Петра и Екатерины удержать страну в повиновении, потому что те проводили реформы. Ведь при Петре и при Екатерине в результате экономический уровень страны возрос в десятки раз, то, что называется национальным богатством или как еще назвать.


Виктор Шендерович: При этом, если говорить о Петре, то с Запада он взял только технологии.


Владимир Кантор: Не только.


Виктор Шендерович: Парламентаризм как идею он оттуда, мягко говоря, не вынес.


Владимир Кантор: А извините, из кого парламент было делать?


Виктор Шендерович: Ну да. Как идею, я же сказал.


Владимир Кантор: Как идею он вынес. Он первый приказал перевести на русский язык Локка «О веротерпимости» его книгу или «О толерантности», как ее назвали. А на Локке строится вся западная демократия. И это Петр велел сделать в России. Петр говорил с Лейбницем и по совету Лейбница построил академию в России. У нас часто говорят: а почему академию, а не школы начальные? А кто учил бы в этих школах начальных. Были люди? Не было.


Виктор Шендерович: Мне кажется, я не большой сторонник Петра Алексеевича, хотя кто меня спрашивает, собственно, но все-таки ему это нужно было для того же, для чего советской власти нужен был академик Сахаров - чтобы сделать водородную бомбу.


Владимир Кантор: Никакого проку от академии у него не было вообще.


Виктор Шендерович: Некоторые внешнеполитические интересы.


Владимир Кантор: Никаких. В этот момент - никаких. Конечно, он Россию поднял на дыбы, а не на дыбу - все-таки вздыбил. Он на дыбы в том смысле, что Россия вошла в Европу, вернулась, вернее, в Европу, откуда она была изгнана татарами. Россия была морской державой при киевских князьях, она стала сухопутной при московских. При Петре она снова стала морской державой. Не было флота, не было армии, не было газеты, не было алфавита, которым мы пользуемся. Это не Кирилла и Мефодия, это был алфавит, сделанный Петром и так далее.


Виктор Шендерович: Разумеется. Я в данном случае повторяю, я выступаю в качестве адвоката дьявола.


Владимир Кантор: А академия как раз никаких политических выгод не несла, как не нес политических выгод перевод Локка. Когда он говорил: ребята, учитесь толеранции - говорил он.


Виктор Шендерович: Вернемся напоследок к нашим делам скорбным. Когда мы выберемся из этого малого времени в какое-то чуть побольше?


Владимир Кантор: Во-первых, зависит от каждого из нас, в каком времени жить. Как сказал когда-то поэт, нет легких времен. Их вообще нет в истории. И вопрос в том, как прожить в любом времени достойно. В общем можно. Система движений и откатов характерна для любого исторического процесса. Что будет, будет ли статус-кво некоторое, что было бы для России не самым худым вариантом на самом деле. Потому что статус-кво - это периоды, которые Россия переживала редко. Хотя статус-кво противное, но тем не менее. Я не знаю. Дело в том, что, как и всегда, все зависит не только от нас с вами и вообще не от России. Потому что как повернется мировое развитие. Скажем, карикатурная война, она говорит о тех процессах исторических глобальных, которые могут повернуть 21 век в совершенно неожиданную сторону. Роль России в этих процессах, тоже нам пока неизвестно, какую роль будет играть, не снова ли щитом.


Виктор Шендерович: «Мильоны вас, нас тьмы, и тьмы, и тьмы». На этой оптимистической ноте мы заканчиваем беседу с писателем и философом Владимиром Кантором. Спасибо, что пришли к нам.



  • 16x9 Image

    Виктор Шендерович

    Сотрудничает с РС с 2003 года. Редактор и ведущий программы "Все свободны" (2003 - 2009).
    Родился в 1958 г. в Москве. Писатель, публицист, драматург. Был сценаристом телепрограммы "Куклы", автором и ведущим телепрограмм "Итого" и "Бесплатный сыр". Лауреат премий "Золотой Остап" в номинации "Писатель", "Золотое перо России", дважды - телевизионной премии "Тэфи".

Материалы по теме

XS
SM
MD
LG