Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Приглашение к путешествию. Памяти Эндрю Уайета


Эндрю Уайет, сын известнейшего в свое время художника-иллюстратора, начал работать еще в тридцатые годы

Эндрю Уайет, сын известнейшего в свое время художника-иллюстратора, начал работать еще в тридцатые годы

Умер американский художник Эндрю Уайет. Человек, вне всякого сомнения, корневой, коренной, в котором ничего не было от художественной богемы. Эндрю Уайет, что называется, умел нарисовать лошадку. Но художник может и другое сделать: отправить нас в путешествие.

Эндрю Уайету [Andrew Wyeth] был 91 год, и всю свою жизнь он прожил в своем родном городке Чадс Форд, штат Пенсильвания. В живописи он был тем, что называется реалист. Некоторые его картины чрезвычайно популярны, и главная из них — «Мир Кристины»: девушка лежит на траве и глядит вдаль, на горизонт; на дальнем плане дом с амбаром и над всем простирается огромное небо. Приглядевшись, зритель видит, что поза у девушки странная, какой-то неестественный излом тела; и, наконец, понимает, что она калека, и она не лежит на траве, а ползет по ней. Эту картину Уайета знают все, неоднократно она воспроизводилась и в Советском Союзе в тогдашних художественных изданиях. Это понятно: в СССР художественным каноном был реализм, а Уайет, вне всякого сомнения, реалистический художник.

Один художественный критик, отвечая на анкету журнала Art News, задавшего вопрос, кто из нынешних американских художников наименее оценен и кто наиболее захвален, причислил Эндрю Уайета сразу к обеим категориям.

Эндрю Уайет, сын известнейшего в свое время художника-иллюстратора, начал работать в тридцатые годы; картина «Мир Кристины», его прославившая, была написана в сороковых. После этого слава Уайета никогда уже не иссякала. Но зрелые его годы пришлись на период, когда появился, расцвел и занял господствующее положение в мировой живописи абстрактный экспрессионизм, в СССР укороченно называвшийся просто абстракционизм. Гением стал Джексон Поллак, за которым хлынули все. В этой ситуации Уайет, при всем его традиционализме, стал чем-то вроде диссидента-бунтаря. В некрологе Уайета, появившемся в «Нью-Йорк Таймс», в частности пишется:

Один художественный критик, отвечая на анкету журнала Art News, задавшего вопрос, кто из нынешних американских художников наименее оценен и кто наиболее захвален, причислил Эндрю Уайета сразу к обеим категориям. Критики в основном пренебрегали его работами, утверждая, что он окончательно дискредитировал художественный реализм. Но поклонники Уайета говорили, что его одобряет так называемое «молчаливое большинство» (чрезвычайно модный термин времен вьетнамской войны, когда хотели думать, что войну поддерживает большинство американцев, только они, в отличие от противников войны, не устраивают шумных демонстраций). И действительно, на его выставки народ ломился. Некий журналист написал в 1963 году: «Людям нравилось, что у моделей Уайета носы находились там, где им положено».

Это, конечно, нелегкий вопрос: можно ли судить о достоинстве художника в зависимости от отношения к нему широкой публики. Очень легко ответить, что нет, нельзя: эволюция искусства сделала его весьма специализированным занятием и для суждения о нем требуется весьма высокая эстетическая эрудиция. Марсель Пруст, Джеймс Джойс, Пикассо или, скажем, Шостакович, никак не могут нравиться массе читателей, зрителей и слушателей, но нет никаких сомнений в том, что это великие художники. Даже Фолкнер не может быть назван популярным писателем. Есть в Америке телевизионное шоу Опры Уинфри, выше всякой меры популярное; однажды Опра сказала, что прочитала роман Фолкнера (не помню, какой), и он ей чрезвычайно понравился. Опра — поп-гуру, каждое ее слово ловят миллионы. После этой передачи одно издательство срочно выпустило три романа Фолкнера в подарочной коробке; полный провал. С другой стороны, возьмем Хемингуэя: его любят и читают, а он не меньший Фолкнера классик и достаточно изысканный писатель (хотя очень неровный). Так и с живописью: если художник пишет по старинке, значит ли это, что он уже и не художник?

Мне легче говорить об этих предметах на примере литературы. Возьмем сегодняшний, актуальнейший опыт постсоветской литературы. Много появилось писателей, и чуть ли не о каждом можно сказать что-то хорошее. Но тон задали, конечно, только трое: Татьяна Толстая, Сорокин и Пелевин. После них мне лично неинтересно читать никого из нынешних «реалистов», какой бы материал, подчас сенсационный, не брали они для своих сюжетов. Вот есть, скажем, тема: проникновение китайцев в Сибирь и на Дальний Восток. Тема, несомненно, острая, куда острее какой-нибудь Южной Осетии. И об этом пишут — бывшие «деревенщики». Но это уже, грубо говоря, не товар, как бы хорошо ни было это написано. Потому что сегодня незачем искать в художественной литературе информацию: как бы ни зажимали медию, особенно телевидение, но всё-таки свобода печати в России сейчас небывалая по сравнению с советскими временами, и о таких сюжетах знают помимо худлитературы. Литература сейчас должна быть, и есть, даже не о другом, а другая, — мы вправе предъявлять к ней чисто эстетические требования и только по эстетическим критериям о ней судить. Я взял в руки «Патологии» Захара Прилепина — и бросил: не нужна мне беллетризированная хроника чеченской войны. Или тот же Китай: я не буду читать, что о нем пишет, скажем, Распутин, какую бы правду он ни написал. О Китае сейчас надо писать так, как Сорокин в «Дне опричника» — а ведь это отнюдь не реализм.

Традиционная манера письма была, есть и останется — останется рассказ, как принято сейчас говорить, «нарратив» — но рассказывайте какую-нибудь — любую — историю, а не поднимайте в прозе жгучие вопросы современности. Так и в музыке: как бы ни был велик Шостакович, а потребность в песне, в простой мелодии не исчезнет. Кстати, сам Шостакович умел писать, так сказать, просто, для широких масс, у него и песни есть: например, популярнейшая «Нас утро встречает прохладой». Другое дело, что нынешняя поп-музыка сама от мелодичности ушла на сто верст.

Примерно то же относится и к живописи. Во-первых, никогда, сдается, не исчезнет надобность в портрете. Фотография — не то; есть шедевры портретной фотографии, но в них настоящий артист работает не цветом, а светом. Фотографический портрет в цвете — дешевка. И еще, пожалуй, и главное: живопись способна создавать так называемые иконические образы — изображение, несмотря на весь его реализм, приобретающее символическое значение, способное представить какой-нибудь национальный архетип. Вот, скажем, «Богатыри» Васнецова: живопись так себе, а образ живет и останется. В Америке такой иконический образ — Грант Вуд, «Американская готика» — двойной портрет фермера и его жены, где фермер держит в руках вилы. Или, уже вне сатиры, «Портрет матери» Уистлера. Такой же иконический смысл и у «Мира Кристины» Уайета.

Эндрю Уайет, что называется, умел нарисовать лошадку, и носы у его моделей были там, где им положено находиться. Но художник может и другое сделать: отправить нас в путешествие. Примеры всем известны.

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG