Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

В Москве скончался известный российский философ и писатель Александр Зиновьев


Программу ведет Андрей Шарый. Принимает участие главный редактор журнала "Континент" Игорь Виноградов.



Андрей Шарый: В Москве скончался известный российский философ и писатель Александр Зиновьев. Ему было 83 года. В конце 70-х годов книга Зиновьева "Зияющие высоты", после публикации которой он вынужден был покинуть Советский Союз, считалась одним из символов философского пробуждения. В последние годы жизни Зиновьев, профессор философского факультета МГУ, пересмотрел свои убеждения.


О наследии Александра Зиновьева я беседовал с Игорем Виноградовым, главным редактором выходившего в советское время в Париже журнала "Континент", в котором в тот период печатались многие произведения Зиновьева.



Игорь Виноградов: Уход Зиновьева - это событие. Это крупная очень фигура, конечно, в истории России последних десятилетий, в истории ее интеллектуальной. Когда книга "Зияющие высоты", первая книга, с которой начал Зиновьев быть известным и за рубежом, и у нас, это была замечательная книга, было очень много правды, она блестяще написана была. Зиновьев человек очень умный. Его наблюдения над природой советского строя, природой общества во многом стали для людей того времени, для российской интеллигенции, для западной интеллигенции, которая знакомилась по такого рода книгам с нашей российской действительности, во многом откровением просто. Я высоко ценю эту книгу, считаю, что там действительно много замечательного.


К сожалению, мне кажется, что второй период развития Зиновьева, когда он повернул, можно сказать, на 180 градусов и то, что он раньше ругал, начал хвалить и видеть в этом некоторый смысл существования России, мне представляется уже большим огорчительный очень упадком его творческих возможностей. И, честно говоря, я, так сказать, не очень верил в искренность этого поворота, вызванного, мне кажется, разного рода обстоятельствами привходящего толка, а не честным и бескорыстным поиском истины.



Андрей Шарый: Если я скажу, что Зиновьем был крупным русским философом, вы согласитесь со мной?



Игорь Виноградов: Такое определение я бы все-таки, наверное, не дал. Он был, можно сказать, крупным мыслителем последних десятилетий. Что касается его профессиональных занятий, его занятий логикой и так далее, я просто здесь некомпетентен, не могу судить. Что касается как бы историософии, историософской проблематики, культурологической проблематики, которая каким-то образом получила свое отражение в тех же "Зияющих высотах", то я не могу сказать, что это было что-то самостоятельное, самобытное, оригинальное уж слишком и что это была продуманная философская, историософская концепция. Это скорее была очень удачная попытка, в силу замечательных возможностей таланта Зиновьева реализовать и выразить на рациональном уровне, рефлексивно то, что очень многие чувствовали и понимали. Это было выражение некоторых интеллигентских умонастроений того периода.



Андрей Шарый: Переворот в мировоззрении Зиновьева, который произошел в последний период его жизни, в общем, он ведь не один такой. Может быть, это как-то связано с общественным контекстом, в котором живет России в последние годы, как вы считаете?



Игорь Виноградов: Я думаю, что это как-то связано, конечно, с контекстом, но переворот-то произошел значительно раньше у Зиновьева, чем у других людей, о которых вы говорите. Тут мы можем вспомнить Владимира Максимова, первого редактора "Континента", основателя, учредителя "Континента", который после того, как началась перестройка, печатал какие-то вещи в коммунистических газетах. Но тут была все-таки в известной мере совершенно не такая позиция, как, видимо, у Зиновьева. Печатание, скажем, нападок Максимова на псевдодемократические наши реформы и реформаторов наших, молодых реформаторов, то, что они печатались в коммунистических газетах, совершенно не означало возвращение Максимова к коммунистическим идеалам, коммунистической идеологии. Это было вынужденной мерой, потому что, к сожалению, его не печатали просто.


Поворот к коммунизму людей, которые первоначально были, скажем, на позициях Зиновьева, - я не знаю так уж слишком много примеров таких. Хотя оживление этих умонастроений, не означающих какого-то кардинального переворота, перерождения убеждений, а просто оживление в определенной части нашей интеллигенции, связано, мне кажется, с чисто социальной конъюнктурой нашего времени.



Андрей Шарый: Это был Игорь Виноградов, главный редактор журнала "Континент".


А сейчас – запись из архива Свободы. Программа "Экслибрис", лето 1989 года. Александр Зиновьев читает фрагменты своей новой книги.



Александр Зиновьев: Сейчас я закончил еще одну часть цикла "Искушение". Это социологическая повесть о перестройке в провинциальном русском городе Партграде.


В Партграде состоялся суд над 90-летней старушкой. Старушка пережила Русско-японскую войну, первую русскую революцию, Первую мировую войну, революцию 1917 года, Гражданскую войну, коллективизацию, индустриализацию, войну с Германией. Старушка пережила все стадии социализма: юношеского сталинского, переломного хрущевского, развитого брежневского, называемого теперь застойным периодом. И, само собой разумеется, она пережила из пережитого положительные уроки. Услыхав о новой революции, она накопила, сосредоточила, как выразился прокурор, мыла, соли и спичек с запасом на 100 лет. "Плевать мне теперь на вашу революцию, - думала она. – Я на один кусок мыла целую неделю проживу". Прокурор настаивал на том, чтобы старушке влепить 10 лет лагерей строго режима. Прокурор, настаивая на столь суровом приговоре, исходил из двух принципиальных предпосылок. Первое, старушка не маленькая. Вторая, чтобы другим старушкам неповадно было. Затем прокурор вскрыл глубокую связь между преступными действиями старушка и не менее преступными усилиями консерваторов замедлить ускоренное развитие страны. Старушку осудили условно. Это "условно" означает следующее. Если старушка переживет перестройку и вновь начнет аналогичным образом готовиться к следующему этапу на пути к коммунизму, то ее и на самом деле посадят в лагерь строго режима. Придя домой из зала суда, и вспомним о конфискованных ценностях, старушка утерла слезу и молвила: "Знала бы, что отберут антихристы, сама все заранее съела бы". И съела бы, наши старухи и не такое способны. "Ну, погодите, - сказала старушка со сталью в голосе, - я вам еще покажу". И погрозила кому-то скрюченным, морщинистым пальцем.


XS
SM
MD
LG