Ссылки для упрощенного доступа

logo-print
Свобода в Клубе "Квартира 44". "Вспомнишь странного человека" - так называлась книга прозы великого философа Александра Моисеевича Пятигорского. 30 января ему исполнился бы 81 год.

Вспоминать этого выдающегося человека мы будем в таком составе: Андрей Парамонов, научный сотрудник Института философии Российской Академии наук, редактор книги Пятигорского и Мамардашвили "Символ и сознание"; ученик и друг Пятигорского, финансист, попечитель кукольного театра в Ислингтоне (Лондон) Дмитрий Боски и его жена, художник Екатерина Боски; главный редактор журнала "Неприкосновенный запас" Илья Калинин; главный редактор издательства и журнала "Новое литературное обозрение" Ирина Прохорова и мой коллега, историк, эссеист и редактор последних трех книг Александра Пятигорского Кирилл Кобрин.

- Я бы хотела, чтобы для начала мы послушали Владимира Андреевича Успенского, математика и литератора, человека, который, пожалуй, дольше всех знал Пятигорского.

Далее послушаем Улдиса Тиронса, главного редактора журнала "Rigas laiks" ("Рижское время"). Он философ и ученик Пятигорского. В 90-ые годы в Латвии существовала выездная философская школа, куда приезжал Пятигорский.

Улдис в соавторстве снял документальный фильм о Пятигорском "Философ, который сбежал".

Улдис Тиронс: Я познакомился с ним благодаря его книжке "Философия одного переулка", мы с ребятами здесь прочли эту книжку. И поскольку мы сразу же обсудили это чтение, решили, что этого не может быть, чтобы такой человек существовал, который описан в этой книжке. Мы соотносили то, что там написано, с реальной биографией некоего философа. Это было уже начало 90-х, можно было выехать уже, и мой друг поехал в Лондон, где позвонил Пятигорскому, и они сразу решили встретиться. После чего я уже приехал в Лондон. И тогда мы начали приглашать Александра Моисеевича в Ригу. И сложилось что-то, что я был склонен называть дружбой. Дружба между нами и Александром Моисеевичем.

С начала 90-х он приезжал почти каждый год, потом немножко реже, последний раз, если я не ошибаюсь, он здесь был два года тому назад.

- А почему ваш фильм о нем называется "Философ, который сбежал"? Что это за метафора? И как в этом фильме ведет себя Александр Моисеевич? Он чрезвычайно ярко выглядел по телевидению, я помню по небольшим выступлениям, в последние годы он показывался на российском телевидении.

Улдис Тиронс: Вы могли запомнить его и по фильму Иоселиани "Охота на бабочек", где он сыграл индийского махараджу довольно ярко и смешно. Название фильма взято из Платона, это ссылка на Сократа. Когда его спросили "как тебя хоронить?", Сократ ответил: "Как хотите, если я не сбегу от вас". Эта ссылка и ссылка еще на Брессона позволили нам назвать фильм "Философ сбежал". Дело в том, что те цели, которые мы ставили, когда начали снимать фильм, не были исполнены. Довольно быстро Александр Моисеевич взял инициативу в свои руки, он говорит то, что хотел, не говорил того, чего не хотел, то есть он действительно сбежал из тех наших предвзятых мнений, в рамки которых мы хотели его заманить. И фильм получился не совсем удачным, поскольку мы начали его снимать как биографический фильм, где было бы рассказано о детстве Александра Моисеевича, о его учебе, о его студенческих годах в Московском университете, о его дружбе, о множестве друзей, но довольно быстро Александр Моисеевич сказал, что ему все это неинтересно. И поэтому мы решили, что нужно делать то, что интересно.

Мы даже один раз хотели снять фильм не о том, что он может сказать о философии, а о том, как он готовит еду, используя метафору из древнеиндийской философии о том, что расчленение на составные части продуктов до приготовления еды – это очень напоминает работу сознания. Мы хотели снимать о том, как он готовит, а он был прекрасным поваром. Но потом мы поняли, что самое главное, чем Александр Моисеевич занимается в своей жизни, - это разговорами. Разговорами с друзьями, знакомыми и даже не очень знакомыми людьми. И тогда мы решили, что нечего нам выдумывать, а нужно снимать то, где он живее всего, что ему больше всего интересно, то есть – разговоры с ним. И фильм получился таким, что в любых условиях, в любых странах, на коммунальных кухнях, в горах, если идет речь о Гималаях, он всегда был готов на разговор. И всегда сразу же включался в какой-то начатый, но так и не законченный разговор, который в каком-то смысле, уже немножко абстрактном, продолжается и сейчас. Даже тогда, когда он не может ответить на те вопросы, которые я ему задаю почти каждый день в своем мышлении.

Кирилл Кобрин
Кирилл Кобрин:
Я не думаю, что из нашей компании я раньше всех познакомился с Пятигорским, но зато я помню дату – 2 декабря 1994 года. Я, предварительно с ним договорившись, ехал из Уэльса на поезде, и он меня встречал на вокзале Юстон. Я вышел из поезда после 4-часового сумрачного состояния, и на платформе стоял очень странный человек. А до этого я его никогда не видел, только в телевизоре, но все-таки это было другое ощущение. Он стоял в сильно поношенной, зеленой куртке, которую, по-моему, все присутствующие прекрасно помнят. Естественно, как всегда, из одного кармана этой куртки торчала книжка, и это был всегда детектив. И этот человек шагнул мне навстречу, обнял меня. И с этого началось 15 лет совершенно потрясающей жизни.

Дмитрий Боски: Я познакомился с Сашей лет 20 назад в Лондоне через покойного Никиту Михайловского. Саша разделял людей на группы. Он преследовал ту же тактику, которой придерживаются все ведущие разведки мира – тактику вертикального разделения. Разные группы людей у него содержались в разных колодцах, и он сам никогда не создавал горизонтальных связей между этими колодцами. При этом та необычная персона, о которой многие говорят, мне кажется, связана с одним - Саша был очень умным человеком. И ему, при его нетерпеливости, не так было просто с людьми. И он нашел такое амплуа, где с большинством людей он выполнял обе стороны разговора. При этом, несмотря на эти колодцы, а может быть, даже благодаря им, он знал огромное количество людей. И практически о ком бы за эти я годы я не начинал ему рассказывать, выяснялось, что он этого человека знает с 48-го года, он давал очень точную характеристику, часто остроумную, характера этого человека. И чаще всего выяснялось, что он с этим человеком неоднократно и очень приятно выпивал.

Ирина Прохорова
Ирина Прохорова:
Мое знакомство с замечательным и странным человеком началось заочно, поскольку он был легендарной фигурой. Был ореол сакральной Московско-Тартуской школы, был такой Пятигорский, который в 70-х годах уехал. И реальное знакомство с ним у меня было, когда я прочла "Философию одного переулка", которая была впервые опубликована в конце 80-х годов. Для меня это был культурный и интеллектуальный шок. Не могу сказать, что тогда (а может быть, и сейчас) я до конца понимаю всю глубину философии, заключенную в ней, но это уникальное письмо, эта уникальная личность и в некотором смысле эта уникальная литература, для меня это очевидно. Я могу гордиться, что на протяжении 90-х годов я издала много его книг. 90-е годы были очень славны тем, что многие академические ученые стали прекрасными писателями. Недалеко ходить - Михаил Леонович Гаспаров: "Записи и выписки", "Занимательная Греция". На самом деле, это потрясающий худлит и масса его экспериментов. Александр Жолковский, который ушел в любопытную литературу.

И мне кажется, что феномен Пятигорского – это феномен какой-то литературной личности другого порядка, человека, который сплавил глубинное философское отношение к жизни с каким-то другим представлением о том, что такое словесность как таковая. И я думаю, что это феномен. Все то, что я издала, включая и про масонов, и буддийская философия, - это, конечно, труды. Я переиздала "Философию одного переулка", "Древний человек в Городе". У него был сборник небольших рассказов, которые я тоже издала. Все это мне кажется совершенно потрясающая, может быть, эзотерическая литература, но, несомненно, литература колоссального порядка. И для меня эта личность сквозь эту призму поразительна.

Сейчас в журнале "Новое литературное обозрение" мы готовим мемориальный блок, посвященный памяти Пятигорского, где есть попытка рассказать о его драматической биографии, о его пути научном и отчасти литературном. И для меня, как человека с большим советским опытом, позднесоветским опытом существования, и умеющего сравнивать разные модусы жизни в одном и другом обществе, очевидно, что это был постоянный поиск, как у всех больших людей советской эпохи, идеи некоторой свободы в тех страшных ситуациях, в которых он жил большую часть жизни. И я думаю, что его вся сложная философская структура, все его искания последних лет об абсолютном сознании и так далее, мне кажется, что это странным, очень важным способом переосмысленная, сублимированная, большая травма и поиск через философские категории, через художественное письмо идеи свободы, в самом сакральном смысле слова.

И это очень ценно, это сквозит во всех его художественных текстах и, так или иначе, преломляется во всем, может быть, способе его поведения. Это, может быть, тот лучший образец выживания, перелома всего страшного опыта. И не просто выживания, а вырабатывание некоторой стоической философии, которая, может быть, на поверхности не совсем очевидна при ее многочисленных сложностях. Его метания, изучение разных экзотических языков, его интерес к буддийской философии, ко всем философиям и так далее. Можно провести некоторые линии с поисками большого количества интеллектуалов советской эпохи. Но у него это перешло на какой-то совершенно другой уровень – уровень, который уже внешне это не проявляет, но совсем этим очень глубокий и родной опыт. Почему, наверное, несмотря на всю сложность, это так интересно читать.

Андрей Парамонов
Андрей Парамонов:
Я познакомился с Александром Моисеевичем относительно недавно, это было связано с подготовкой его книги, которая была написана совместно с Мерабом Константиновичем Мамардашвили, "Символ и сознание". Книга была написана, если судить по предисловию, которое сохранилось в архивах, в январе 74-го года. Как раз через полгода, 1 июля Александр Моисеевич покидает СССР, и соответственно, книжка не издается, книжка остается в Советском Союзе. И она выходит почти через 10 лет, в 82-м году в Иерусалиме, в Издательстве русской книги Малера, и издает ее Александр Моисеевич. И мне захотелось узнать, какова же история, как эта книга писалась, поскольку над ней работали оба автора в эти 10 лет, когда было помечено завершение работы над книгой и до того момента, как она вышла.

Часть правок, которые были обнаружены в рукописи, которая сохранилась у Мераба Константиновича, не вошли в то издание, которое было издано в Иерусалиме. Часть правок вошла. И вот с этими вопросами, в попытке как-то воссоздать эту историю я и обратился к Александру Моисеевичу, когда он был в Москве в сентябре 2008 года. Та беседа продолжилась в целой серии телефонных разговоров, которые мы вели с ним: он, находясь в Лондоне, я в Москве. И эти разговоры продолжались где-то по часу и более. Связанные с книгой, с этим воспоминанием. Собственно, мы как-то вместе пытались воссоздать это время. Потому что, как ни странно, при всем внимании к прошлому, которое я заметил у Александра Моисеевича, каким-то образом некоторые моменты пришлось буквально реконструировать. И частично это отражено в том предисловии, которое есть в издании "Символ и сознание", которая вышла в прошлом году.

Что меня удивило в Александре Моисеевиче сразу – это особое внимание к языку и чувство, ощущение русского языка. Буквально я очень быстро понял, что я, допустим, не понимаю до конца смысл некоторых слов, которыми я пользуюсь, которыми я пытался ему объяснить какие-то тонкие психологические ситуации. Допустим, слово "значимость" оказывалось в каком-то смысле запрещенным для него словом. Или слово "вменяемый" мы понимали с ним прямо противоположным образом. И это был опыт не только философии, но опыт узнавания своего собственного русского языка.

И еще один момент, который связан с сегодняшним днем. Мне где-то в октябре подарили его сборник рассказов "Рассказы и сны", и этот сборник посвящен его интенсивному интересу к смерти, можно сказать, к жизни после смерти. Или к тем вопросам, которые нельзя задавать после того, как ты умираешь. И там были ситуации, когда он пытался художественными методами воспроизвести какие-то ситуации сознания, то есть сознание как некоторая сущность, которая не принадлежит ни тебе, ни мне, но которая случается. И в то же время, воплощением которой какой-то человек может оказаться в тот или иной момент. Там есть рассказ, мне кажется, несколько автобиографический, где Александр Моисеевич разыгрывает собой и на себе ситуацию сознания. То есть он оказывается некоторым исполнением сознания или мысли. В последнем нашем разговоре мы с ним договорились встретиться в январе этого года. Эта встреча должна была быть связана с обсуждением его книги, которую он называл "второй философской книгой". Эта книга должна была быть посвящена философии политики, частично туда должны были войти тексты на русском языке, частично – на английском языке. И как я понимаю, они как раз публиковались и будут опубликованы в "НЛО" и в "Неприкосновенном запасе". И в каком-то смысле, мне кажется, он сдержал свое обещание, потому что вот я сейчас здесь обсуждаю его мысли, его философию, пытаюсь вспомнить то, что я испытал и пережил, общаясь с ним. И для меня это очень ценно.

Илья Калинин
Илья Калинин:
Помимо того, что Александр Моисеевич был замечательным философом, литератором, учителем, он был еще и человеком невероятного обаяния. Здесь получается довольно романная, кольцевая композиция, поскольку история моего знакомства с Пятигорским тоже произошла в поезде. Это было непосредственно в поезде "Петербург – Рига", на котором мы ехали на первый рижским симпозиум, который организовал Улдис Тиронс. Этой встрече предшествовала моя статья о романах Пятигорского, которая была опубликована в "Новом литературном обозрении", чем я, аспирант второго курса, был чрезвычайно счастлив и горд.

И каково было мое изумление, когда через месяц после выхода журнала раздался телефонный звонок и коллега и друг Улдиса Тиронса Арнис Ридович, тоже организатор рижских симпозиумов, назвал себя и сказал, что они организуют такую вещь с Пятигорским. Это очень странный формат симпозиума, в который во многом пытаются вернуть изначальное значение симпозиума как совместного пития, совместного пира и философствования живого, спонтанного философствования в кругу друзей. И предполагается три выступающих, каждому дается целый день, это должно быть устное выступление без подготовки, реализующее во многом идеи Мамардашвили о спонтанном философствовании здесь и сейчас. При этом нельзя употреблять примерно 20 слов – дискурс, идентичность, значимость – в общем, как раз те слова, из которых моя аспирантская речь тогда исключительно и состояла. И тема выступления "Личность, о которой я говорю".

И это все говорится мне, филологу, который не может говорить не о текстах, а просто о чем-то, о личности, о которой я говорю. И потом Арнис между делом сказал, что всего будет три выступающих, ну, естественно, Александр Моисеевич Пятигорский и латышский антрополог из Кембриджа. И у них были сомнения по поводу третьей кандидатуры. Они хотели пригласить вначале Бибихина, потом Аверинцева, но Пятигорский настоял на том, чтобы приглашен был Илья Калинин из Петербурга. Естественно, что на том конце провода я чувствовал вполне законно недоумение и даже некое подозрение, поскольку кто этот человек, с которым говорил мой визави, он абсолютно не понимал, и не понимал, чем мотивирован странный жест со стороны уважаемого им Пятигорского, которому они совершенно ничего не могли противопоставить. И я был приглашен.

Мне сказали, когда позвонили: "Вы поедете в одном поезде с Пятигорским, потому что он тоже едет из Питера". Я, естественно, не знал, в каком вагоне. Но когда я шел по коридору, в одном из открытых купе я увидел... А я Пятигорского никогда не видел перед этим, даже на фотографиях и в телевизоре. Это было в 2000 году. Ну, как-то так получилось. Но я, конечно, понял, что вот этот невероятно высокий человек, устало сидящий на нижней полке, в длинном, кожаном плаще довольно старомодном, в кепке – это именно он. И когда его спутница попыталась одну сумку засунуть наверх, я услышал (а я немножко застыл напротив этого купе) следующую фразу, которая уже окончательно подтвердила мои подозрения о том, что это точно Пятигорский, потому что он сказал: "Людочка, эту сумку не клади наверх, там мантры, они мне могут ночью пригодиться". Естественно, это мог быть только Пятигорский.

А следующее купе было моим. Когда я туда зашел, я думаю: "Целая ночь до Риги. И что, неужели мы только в Риге познакомимся, когда выйдем, нас встретят, и окажется, что мы были соседями?..". А с другой стороны, как можно зайти в соседнее купе, где едет легенда? Мы находились в совершенно разных колодцах в тот момент. Но я, тем не менее, решился, собрался с духом, вошел, представился. А он сказал: "Вот, Людочка, это тот самый Илья Калинин, о котором я тебе столько рассказывал". В сумке с мантрами оказалась литровая бутылка шведской водки, которая действительно нам этой ночью пригодилась, как и впоследствии вагон-ресторан. Ну и с этого началось невероятно очень многое для меня сделавшее знакомство, которое развивалось в Питере, Москве, Лондоне, Риге и других местах.

Екатерина Боски: Я с 90-го года знала Сашу Пятигорского. И могу сказать, что он был невероятный красавец. Ироническая, романтическая его манера (а я художник) носить эти все одежды, порывистость, его огромные шаги по Лондону... Я помню, гулять с ним было счастье. Он рассказывал про архитектуру. Его интересовала архитектура Лондона. Первый вечер, когда мы познакомились, мы спасали собачку, которая выла в подвале квартиры, которую я снимала. Невероятные совершенно с ним связанные воспоминания.

- Я говорила с некоторыми философами московскими, пытаясь привлечь их к этому разговору, и я столкнулась с очень странной реакцией. Они говорят, что Пятигорский, вообще-то, не философ, это совершенно другая система мышления, и к философии это все не имеет никакого отношения. Ваши комментарии.

Кирилл Кобрин: Во-первых, я не философ, поэтому я не могу судить людей, которые так говорят. Просто есть два наполнения понятия "философ". Есть наполнение – профессиональный философ, человек, который хорошо знает историю философии, который владеет прекрасно понятийным аппаратом и может заниматься профессиональной деятельностью, либо писать книги на точно очерченные философские проблемы, в рамках определенной традиции. Это очень почтенное занятие, и я его очень уважаю. Добавляя туда какие-то важные соображения, либо комментировать уже известных философов, либо писать труды по истории философии. Это одно наполнение этого понятия. Но есть, и оно всегда было со времен Сократа, совершенно другое. И мы все прекрасно знаем, что Александр Моисеевич был как раз из той, другой. Это был сократический философ, если угодно, с одной стороны. С другой стороны, для меня, хотя мне кажется, что я что-то, хотя бы 0,5% понимаю из того, что написано в философских книгах Пятигорского, но Пятигорский был еще и... а может быть, в первую очередь он был учителем во всех смыслах этого слова. И конечно, он принадлежал к той эпохе, когда философ и учитель – это было одно и то же. Вот поэтому я говорю о Сократе. А в этом смысле для него очень важной фигурой был, конечно, Гурджиев в ХХ веке, которого он очень любил, которым он очень интересовался. И он очень переживал, что не смог его застать, эмигрировав, и не успел его встретить.

- Дмитрий, каково быть учеником Пятигорского? Давайте мы только уточним, что SOAS – это школа востоковедения в Лондоне, в которой работал Пятигорский.

Дмитрий Боски
Дмитрий Боски:
Он там почти 30 лет работал, преподавал. И я хотел бы сказать по поводу того, был или не был философом Саша, и о том, каким он было учителем. Саша сам себя определял как "философ хренов". А почему? Во-первых, он был реалистичен по поводу своего вклада, по сравнению, допустим, с вкладом Платона, Канта или Витгенштейна. Но более важно, я думаю, то, что Сашу интересовало знание. Он был гностиком. И его интересовало знание о сознании. Например, этические проблемы его совершенно не интересовали. Существует огромная промышленность этической философии, и это ему было абсолютно безразлично, притом, что он был вполне моральным человеком И я думаю, что он осознавал, что по сравнению с абсолютным знанием то знание, которого на этом этапе он (и кто-то еще в наше время) мог достигнуть, выглядит достаточно смехотворно. Но при этом, глядя на философскую жизнь конца ХХ и начала XXI века, я думаю, мы можем сказать, что он был большим философом.

Второе. Конечно, больше всего Саша гордился тем, что он был учителем. Для него это было очень высокое звание. Но, конечно, не в том смысле, что у него были хорошо структурированные лекции, что он был великим методистом. Более того, он всю жизнь преподавал в разных университетах, и всегда была какая-то часть студентов, которые были в панике, потому что они просто не понимали, что происходит. Он был учителем замечательным в другом смысле. Когда ты с ним разговаривал, - и я это говорю не только по своим наблюдениям, я это проверял со многими людьми, от Андрея Белле до Лиды Ворониной и так далее, - ты поднимался до отпущенного тебе Богом интеллектуального предела. Я думаю, что никогда я не был так точен, так наблюдателен, так ясен и даже так остроумен, как в разговоре с Сашей Пятигорским. И это великий дар, это дар ментора. И он стал катализатором в жизни очень многих людей через этот свой божественный дар. И слово, которое он употреблял для описания этого дара, было слово "учитель".

Илья Калинин: Я хотел бы сказать о том, что Пятигорский обладал такой способностью разговаривать со своим собеседником, что у того возникало... я уверен, что это была не иллюзия, а так оно и было, возникало ощущение того, что от того, что ты сейчас ему говоришь, действительно что-то зависит, что Пятигорскому чрезвычайно важно узнать твое мнение по этому поводу. Он говорит: "А вам не кажется, милый Илья, что нечто обстоит тем-то или иным образом?". И смотрит на тебя так, что ты чувствуешь, что от того, что ты сейчас ему ответишь, будет зависеть мышление самого Пятигорского после того, как ты это ответишь. Это, может быть, не так, но в этот момент ты был в этом абсолютно убежден. И соответственно, это мобилизовывало любого, кто с ним общался, настолько, что он, я думаю, выдавал даже больше, чем ему было отпущено природой. Там был некий избыток, который высвобождался благодаря тому, что... несмотря на его знаменитое косоглазие, чрезвычайно внимательно смотрящим на тебя собеседником был Пятигорский. И все, кто с ним общался, я уверен, это чувство не забудут.

Ирина Прохорова: Если философия сводится к тому, чтобы дословно пересказать Платона и так далее только, но, наверное, в этом смысле он не был философом. И тут все коллеги говорили о том, что, действительно, он был некоторым центром какой-то Вселенной, вокруг которого мы все по-разному, как планеты, вращались, имея какую-то собственную траекторию развития, при этом абсолютно притягиваясь к этому человеку. В этом смысле, я думаю, его собственная неординарность, но он порождал свою собственную школу, если угодно. Можно найти любые параллели в истории науки, чего угодно. Но мне кажется, что это не только отсылка к Сократу, но в каком-то смысле он предвосхищает какой-то новый тип ученого, мудреца и так далее, который в какой-то момент, мне кажется, возникает по всему миру. Человек-институция, который создает вокруг себя структуру знания, он может знать все процедуры и так далее, но он создает нечто более высокое. И для меня вот это всегда было в нем поразительно.

Андрей Парамонов: Относительно того, что когда общаешься с Пятигорским, то тебе начинает казаться, что то, что ты говоришь, ему чрезвычайно важно для его собственной мысли. Мне кажется, что это действительно так. Он чрезвычайно щедр на указания авторов той или иной фразы, той или иной мысли, которая у читателя может вызвать какое-то сомнение первоначальное в авторстве, что эта мысль обладает автором. Тем не менее, он соблюдал это очень точно. Допустим, я обнаружил, что в вопросе о сложности морального выбора для современного человека он ссылается на Кирилла Кобрина. В вопросе о представлении о современном человеке – Заза Шатиришвили, тоже есть такая ссылка. То есть это для него было действительно важно, он совместно рассуждал и находил мысль совместно со своим собеседником.

И у меня еще есть несколько замечаний или размышлений, которые связаны с представлением о том, что такое философия Пятигорского. Первое связано с той реакцией, которая последовала после выхода публикации еще в 1972 году, первоначального варианта "Символ и сознание". Тогда это было опубликовано в лотмановском сборнике, небольшая беседа, точнее, состоящая из трех бесед Мамардашвили о Пятигорском, о метатеории сознания. Если судить по письмам, по переписке, которая опубликована, Лотмана и Успенского, то Лотман в одном из писем говорит о негативном восприятии академической средой этой публикации как ненаучной, что это снижает уровень лотмановского сборника, поскольку не является научной работой. И Лотман в чем-то соглашается. Но когда я попросил по просьбе редактора, с которым я вместе работал, с Викой Файбышенко, Пятигорского прояснить этот вопрос, Пятигорский, подумав какое-то время, сказал мне, что, в общем-то, суждение это абсолютно правильно. И он говорит: "Мне вспоминается в этом отношении фраза Мераба, которую он как-то сказал, когда мы начинали работать над книгой: "Ну, ты помнишь, главное – она не должна быть научной". И здесь, с одной стороны, он всегда четко различал, допустим, научные исследования и философские исследования. С другой стороны, иногда в философских кругах для того, чтобы сказать, что человек не философ или как-то его немножко принизить, говорят, что человек не философ, он не занимается философией, он мудрец. И в общем-то, эту фразу очень часто можно слышать в отношении и Пятигорского, как, впрочем, и Мамардашвили.

Что же означает слово "мудрец" в отношении Пятигорского? Мне кажется, он даже где-то объясняет это сам. Мудрец, с его точки зрения, - это человек, который способен всегда занять внешнюю к ситуации позицию. То есть он является тем, к кому ты можешь прийти и посоветоваться по какому-то вопросу. И этот человек может тебе сказать то, что ты не видишь, потому что он вне этой ситуации. И Пятигорский пытался свою внешнюю позицию сделать в каком-то смысле тотальной. Отсюда его философия, поиски наблюдательной философии. Мне кажется, она связана именно с этим моментом.

Кирилл Кобрин: Александр Моисеевич был философом и человеком абсолютно радикальным. Если давать ему какое-то определение одним словом, он действительно был человеком и мыслителем, который дошел до конца в тех пределах, которые опять-таки ему Богом или природой, или кем угодно были отведены. И он был абсолютно бесстрашен в этом смысле, он не боялся никого, ничего, и он не боялся не то что мнения академического сообщества, оно просто для него на 99% не существовало, а на 1% существовало, безусловно. Но для него принципиально важно было додумать мысль до конца. И вот здесь я бы хотел перейти к следующему шагу в этом рассуждении. Притом, что это был тотальный ум и радикальный ум, он был невероятно цепкий. И все, кто с ним вел долгие беседы (а я так понимаю, что мы все с ним вели долгие беседы), иногда он начинал о чем-то говорить, а особенно в последние годы, и казалось, он уходил Бог знает куда совершенно. И лично у меня все время возникало желание вернуть его к этой теме, потому что мы довольно часто обсуждали вещи, которые мне были важны, как редактору, например, и так далее. "А где вы взяли эту книгу?", - на которую он ссылается в семинарах по изучению буддийской философии. А он мне начинает рассказывать, как он эту книжку нашел, когда он был в Непале, и где это происходило. Но при этом он всегда возвращался. Не было случая, чтобы он не вернулся и не оказалось, что вот этот заход очень далекий, он, на самом деле, был абсолютно, стопроцентно оправдан. При этом я бы хотел сказать, вернувшись, подражая ему, к тому, с чего я начал, он еще был тотально рационален.

Ирина Прохорова: Я хотела бы завершить свою мысль про свободу. Если мы говорим о нем как о радикальном философе, я имела в виду приблизительно то же самое. Дело в том, что в этом печальном блоке "In memoriam", где есть масса замечательных текстов, его предваряет в том же номере очень интересная статья Александра Эткинда, где он рассуждает как раз о поколении гуманитариев, которые прошли лагеря. И как этот опыт страшный одних сломал, а других раскрепостил совершенно. И что самые интересные вещи и смелые, как, например, у Синявского про Пушкина, которого потом били бесконечно, были порождены... не знаю, назвать это компенсаторным механизмом или, наоборот, высшей степенью человеческого сопротивления страшным обстоятельствам, когда люди отбрасывают любой страх и становятся уже абсолютно свободными. И мне кажется, и я пытаюсь этот тезис понять, что у Александра Моисеевича вот этот запал, я бы сказала, интеллектуала поколения, прошедшего через все испытания, его этот радикализм, рационализм, иррационализм, он был замешан на идее великого противостояния. И для меня это всегда было в нем ценно. Я, честно говоря, никогда его об этом не спрашивала, не знаю почему, но я всегда это чувствовала, эту подкладку такой большой личности, которая смогла перемолоть и просто превозмочь обстоятельства, которые, казалось бы, тотально не позволяют человеку стать свободным. В этом смысле это большой социальный жест, можно так назвать.

Дмитрий Боски: Пятигорский был одним из наиболее свободных людей. Не знаю, как он к этому пришел. Он был антименеджером, но он напоминает Юлия Цезаря из "Мартовских ид" Торнтона Уайлдера. И я не убежден, что это является некой сублимацией противостояния советского режима. Но это возможно. Я бы хотел сказать, что Саша, наверное, все-таки был художником тоже. Настоящее искусство всегда является зеркалом, и каждый из нас в произведении искусства видит то, что отражает нас, и это зеркало как-то открывает или стимулирует, объясняет, поднимает, но в контексте нашей собственной личности. И то, что наблюдения сидящих за этим столом иногда настолько разнятся, для меня является неким внешним подтверждением (может быть, слишком сильно сказать) объективным того, что то, что делал Саша, является искусством. И это относится не только к его литературным произведениям, но и к его академическим произведениям, и в первую очередь, конечно, к нему самому.

Фрагмент программы "Свобода в клубах".

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG