Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

40 лет назад Иосиф Бродский был признан тунеядцем


Программу ведет Кирилл Кобрин. Владимир Бабурин беседует с главным редактором литературного журнала "Звезда" Андреем Арьевым.

Кирилл Кобрин: Сорок лет назад, 18 февраля 1964-го года, в Ленинграде, в клубе 15 ремонтного строительного управления началось заседание Дзержинского районного суда. Подсудимый - молодой поэт Иосиф Бродский, которого обвинили в тунеядстве. В марте председатель суда Савельева и народные заседатели приговорили будущего Нобелевского лауреата к ссылке. Мой коллега Владимир Бабурин побеседовал о тех событиях сорокалетней давности с главным редактором литературного журнала "Звезда" Андреем Арьевым.

Владимир Бабурин: Скажите, как вы полагаете, Иосифу Бродскому было 23 года, по тем временам это был вообще не возраст, молодым писателем в те годы считался писатель сорокалетний, он тогда был начинающим. Собственно, вы были ровесником Иосифа Александровича. Как эта машина государственная все-таки сумела его вычислить и всей своей мощью навалиться на 23-летнего, начинающего тогда поэта?

Андрей Арьев: Вы знаете, Иосиф, кажется, тогда уже скаламбурил, что "на каждого месье есть досье". Действительно, на всю творческую интеллигенцию, да, собственно, на каждого студента было заведено досье, дело состояло только в том, кого выбрать в ту или иную минуту. Потому что идеологии придавалось непомерное и огромное значение, слова власть боялась, соответственно, искала врагов среди словесников. Ну и Иосиф, действительно, уже тогда обладал славой гения. Его друзья в своих дневниках записывали, что Нобелевскую премию получит когда-нибудь Иосиф, это было еще в начале 60-х годов, так оно, в конце концов, и получилось. Так что вычислить его было нетрудно, хотя он не учился ни в каких литературных институтах и даже школу не кончил, образование у него ниже среднего, если говорить формально, хотя он был одним из самых обаятельных, образованных и эрудированных литераторов того времени. Так что дело было за тем, чтобы каким-то образом этого человека вычислить. И вычисляло его никакое не КГБ, КГБ было инструментом, передовым отрядом, боевым отрядом партии, но все дело было в идеологии.

Иосиф в то время как раз был профессиональным литератором, он зарабатывал деньги переводами, ходил в студию переводчиков в ленинградский Союз писателей. Там-то его и заприметили. Из писательской организации началась его травля. Были написаны о нем фельетоны. Фельетоны были, конечно, с ведома писательской организации созданы и напечатаны в "Вечернем Ленинграде" и других газетах. И, в конце концов, действительно, были официальнее резолюции сделаны, они дошли до обкома и так далее, машина раскрутилась. Нужен был показательный процесс. Он был сделан с ведома и по наущению Союза писателей, во главе которого тогда стоял Прокофьев. Человек разнообразного опыта, талантливый поэт. Но это его окончательно сгубило. Я помню, примерно в те же дни Твардовский ему сказал, что ты предал свою профессию, после того, как с санкции Прокофьева раскрутилась вся эта кампания.

Кампания совершено безобразная, в ней участвовали непосредственно литераторы, например, Евгений Воеводин. Есть литераторы, которые до сих пор пишут против Бродского, к сожалению, даже в Петербурге, участвовавшие в его травле в те годы. Все было вполне закономерно. И то, что Иосиф был арестован - это поразительно. Все-таки человек писал стихи и не работал нигде. Казалось бы, таким людям надо помогать, они должны сидеть на обеспечении, как безработные. Но нет, он был не просто привлечен к административной ответственности, он был сначала арестован 14 февраля, и потом через несколько дней состоялся суд в Дзержинском районом суде. Сказать, что мы на нем были, нельзя, потому что туда никого не пустили. Через месяц только приговорили его к ссылке, а тогда, может быть, по опрометчивому настоянию адвоката он был отправлен на медицинскую экспертизу, на психиатрическую экспертизу, и вот это было страшно. Это было пострашнее, чем последующая ссылка, где он все-таки оказался в деревне архангельской среди душевно близких ему людей, среди людей, которые нравственно были намного выше, чем члены Союза писателей. На этом процессе он сказал на вопрос судьи, какова ваша специальность, он сказал: "Поэт, поэт-переводчик". Его спросили: а кто признал, что вы поэт, кто причислил вас к поэтам? На что Бродский замечательно ответил: "Никто", а потом добавил: "А кто причислял меня к роду человеческому?". Для него слово "поэт" было равнозначно слову "человек", и к поэзии он был причислен так же, как к роду человеческому.

Владимир Бабурин: Андрей Юрьевич, я хотел спросить, ведь все-таки 23-летний Бродский еще не был, наверное, бунтарем. С Галичем, Синявским или Даниэлем было ясно - это были люди, которые вступили в конфликт с советской властью. Хоть Андрей Синявский говорил, что разногласия были чисто стилистические, я думаю, он немножко лукавит. А вот у Бродского в 1963-64-м годах действительно были разногласия исключительно стилистические. Ведь свою речь знаменитую "О пролитом молоке" он написал уже в 1967-м. Я напомню несколько строчек:

"Я дышу серебром и харкаю медью!
Меня ловят багром и дырявой сетью.
Я дразню гусей и иду к бессмертью,
дайте мне хворостину!
Я беснуюсь, как мышь в темноте сусека!
Выносите святых и портрет Генсека!
Раздается в лесу топор дровосека.
Поваляюсь в сугробе, авось остыну.
Ничего не остыну! Вообще забудьте!
Я помышляю почти о бунте!"


Это через три года написано, тогда он все-таки о бунте не помышлял.

Андрей Арьев: Вообще настоящий поэт внутри всегда является бунтарем против установившегося канона хотя бы. И к тому же Иосиф обладал темпераментом трибуна. И когда он выступал, это было зрелище замечательное, точнее, это нужно было слушать, потому что он читал свои стихи так, что оставался один голос. Вот этот голос, звучащий голос Иосифа Бродского мог кого угодно заворожить, и кого угодно мог привести в ярость. Так оно и бывало. Потому что тогда, в начале 60-х годов, как раз в Ленинграде очень были развиты выступления молодых поэтов, различные фестивали, и на этих устных выступлениях Бродский всегда блистал, всегда завоевывал симпатии зала.

Именно тогда раскрепощение душ, в Ленинграде, во всяком случае, началось. Оно не было диссидентским раскрепощением, но это было действительно движение к свободе, к свободе хотя бы внутри культуры. И вот эти выступления, на которых постоянно присутствовали и выступали Иосиф Бродский, Виктор Соснора, Глеб Горбовский, Александр Кушнер, они, собственно, растопили такой лед казенный в литературе. Эта политическая волна донеслась до нашего времени. Я думаю, что именно это несанкционированное, неуправляемое, стихийное движение очень и очень в первую очередь взволновало и взбесило тех людей, которые привыкли писать по указке партии, хотя они говорили, что их сердца принадлежат партии, на самом деле, все это была достаточно номенклатурная поэзия. А у тех, у кого она с военных лет была искренняя, то она к этому времени несколько выдохлась и стала формальной.

Владимир Бабурин: Андрей Юрьевич, вы произнесли фразу "волна, которая докатилась до нашего времени". Наше время, если считать год 2004-й, все-таки больше параллелей возникает с годом 1964-м. Как бы вы сравнили поведение интеллигенции, условно назовем ее официальной интеллигенцией, сорок лет назад и сейчас?

Андрей Арьев: Вы знаете, как ни странно, сорок лет назад среди людей, которые защищали Бродского, писали письма, были люди, сейчас находящиеся в абсолютно, диаметрально противоположной позиции. То есть тут люди сугубо левого и правого толка, экстремисты, кто угодно, и люди коммунистической идеологии, и люди христианской идеологии. Но вот тогда вся более-менее искренняя молодая часть литературы была настолько взбудоражена этим делом, что никто не задумывался подписывать ли письма протеста, посылать ли их в обком. И если читать список людей, которые подписали первое же письмо после осуждения Бродского, то сейчас просто диву даешься, насколько это были разные люди. Но вот их культура тогда объединяла, сейчас культура, к сожалению, не объединяет, и люди, забыв о культуре, разделились на чисто идеологические лагеря, и они не понимают, что все-таки, что какая бы идеология ни торжествовала, культура любую политическую систему, любую идеологическую систему переживает, тем она и хороша, тем она нас и поддерживает.

XS
SM
MD
LG