Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Поэт Михаил Квливидзе


Олег Кусов: Множество нитей связывает Россию и Грузию, но поэтам в этих отношениях отводится особое место. Грузинская поэзия стала известна в России, благодаря удивительным переводам Ахматовой, Пастернака, Ахмадулиной, Евтушенко и многих других. Наш современник поэт Михаил Квливидзе долгое время жил в Москве, но много писал о Грузии. Когда знакомишься с его творчеством, осознаешь степень духовного родства двух соседних народов - русских и грузин. О поэте Михаиле Квливидзе рассказывает наш постоянный автор Юрий Вачнадзе.

Юрий Вачнадзе:

Поэт, когда-то, может, был им
Продал перо и стал мастеровым.
Сложив в котел грузинских букв набор,
И чудо-клей теперь из них варю с тех пор.
Могу я склеить многое, друзья,
И даже то, что воскресить нельзя.
Фаянс я склеиваю и хрусталь,
Кувшины и тарелки, даже сталь.
Нет дела в мире лучше и милей
И сам я словно превратился в клей.
Я склеиваю давние мечты
И верность позабытую почти.
Обрывки писем, трещины сердец
Обычаи, что завещал отец.
Любовь и дружбу, молодость и честь
И многое еще, чего не счесть,
Что в трудный час тревоги и тоски
Вы в ярости разбили на куски.
И я, как Гамлет, всех событий нить
И связь времен хочу восстановить.

Автор прозвучавшего в переводе на русский стихотворения "Монолог ремесленника" - известный грузинский поэт, наш современник Михаил Квливидзе. Именно его стихи легли в основу популярной песни композитора Нуну Дугашвили "Грузинская земля". Волею судьбы значительную часть своей жизни, свыше 30-ти лет, поэт прожил в Москве. Ранее - смерть матери, арест в Тбилиси отца (как "врага народа"), гибель брата на войне, отсутствие собственного крова вынудили его в начале 50-х покинуть родину. В Москве Миша, Михо (так его обычно зовут в Грузии) работал в Союзе писателей СССР, печатался в столичных журналах и издательствах, его переводили замечательные русские поэты того времени.

Михаил Квливидзе: Я был молодой поэт, в Москве меня печатали даже те, которые меня ненавидели, потому что очень часто издатели считали это национальной спецификой, то, что было социальной спецификой. Возможностей было много. Бригадой писателей мы ехали в Хабаровск, и там простые люди слушали наши слова. Я не могу сказать, что я был счастлив. Хорошо я жил, в квартире жил отдельной или в гостинице, или где, я все время думал о моей родине, о языке, о людях, о Тбилиси - изумительном городе, где у меня не было вообще квартиры. Я физически там существовал, меня любили и ленинградцы, мои друзья Сережа Давыдов, Булат. Булат был замечательный человек. Я не могу простить моим соотечественникам, когда они его упрекают в том, что он не знает грузинского. Отца его расстреляли, мать посадили, запретили жить на родине, он жил в Калуге. Он мне подарил лучшую свою песню "Виноградную косточку в теплую землю зарою...". В американском издательстве написано: "Мише Квливидзе". Он мне однажды сказал: "Ну что они от меня хотят? (Он говорил о своих соотечественниках.) Упрекают, что не знаю грузинского. Хорошо, я хоть фамилию сохранил - Окуджава. Я обожаю Грузию, я обожаю Галактиона Табидзе, он мой родственник, кстати", - говорил Булат. Галактиона жена была Окуджава.

Юрий Вачнадзе: Переехав из Тбилиси в Москву, Миша Квливидзе попытался устроиться в Союз писателей СССР на должность сотрудника, курирующего издание грузинской литературы, но за ним упорно тянулся шлейф грузинских неудач и разочарований. Неудач в личной жизни и разочарований во многих коллегах по цеху. Любопытная сцена разыгралась в кабинете секретаря Союза писателей Константина Симонова, куда Квливидзе пришел, как говорится, на смотрины. Хозяин кабинета позвонил в Тбилиси к одному из руководителей грузинской писательской организации, известному и авторитетному литератору. Тот стал настойчиво отговаривать московского коллегу принять Квливидзе на работу. Никакие аргументы собеседником не приводились. Тогда удивленный и озадаченный Симонов дал Михаилу для прослушивания разговора параллельную трубку, и Квливидзе услышал: "Он не наш человек". Симонов взял молодого поэта на работу. Часто, очень часто в своей жизни Миша Квливидзе сталкивался с человеческой несправедливостью и подлостью, порой понятия дружбы и ненависти, верности и предательства смешивались в сложный, трудно распутываемый клубок. Особенно опасно было предательство, совершаемое якобы ради высокой идеи. Эпидемия подобных предательств свирепствовала в проклятом 37-м. Неудивительно, что именно эта тема легла в основу одного из самых известных стихотворений Квливидзе "Монолог Иуды".

На горных склонах ветер звезды пас,
И молвил нам Учитель с болью скрытой:
"Петух три раза не успеет вскрикнуть,
Я буду предан кем-нибудь из вас".

Мешал Учитель в очаге золу,
Мы не могли сказать в ответ ни слова,
Как будто сразу вся мирская злоба
Подсела с краю к нашему столу.

Учитель нас улыбкою согрел,
Но в ней печаль сквозила сокровенна,
И постепенно, будто бы измена,
Крик петуха за окнами созрел.

Молчали мы и горные вершины,
Срок истекал, сквозь тучи свет проник
И первый крик раздался петушиный,
Как совести моей предсмертный крик.

Швырялся ветер тучами, как пеной,
Так, что разверзлось небо, накренясь,
И крик второй раздался над Вселенной,
Но не было предателей меж нас.

Так, неужели, ты ошибся, пастырь,
Учитель, ясновидец и пророк?
Святыня рухнет, разобьется насмерть,
Когда слова не сбудутся в свой срок.

Предательство без низкого расчета
Возможно ли? Ответа Бог не даст,
Но Бог умрет навеки, если кто-то
По предсказанью Бога не предаст.

И я решил встать над собой и веком,
Лобзаньем лживым осквернив уста,
Пожертвовать Иисусом-человеком,
Спасая этим Господа-Христа.

Скорей, скорей, ночь шла уже на убыль
И в этой окровавленной ночи
Поцеловал Учителя я в губы,
Чтобы его узнали палачи.

Михаил Квливидзе: Александр Трифонович Твардовский, великий поэт русский и великий человек, и трагический человек. Я его хорошо знал. Я тогда был в московской партийной организации, и он приходил туда платить взносы. Это был период, когда он напечатал Солженицына и попал в опалу. Я написал стихотворение "Нелетная погода". Зная, что цензура его зарубит, я назвал "Аэропорт" и прислал в Тбилиси. Его напечатали. Цензура не догадалась, о чем оно, или догадалась, но сделала вид, что не догадывается. Сделав подстрочник очень точный, я отнес в "Новый мир". Я был человеком совершенно новым для Твардовского, а там печатались Липкин, Окуджава, Евтушенко, Ахмадулина и так далее. Он прочел этот подстрочник, ему очень понравилось. Он сказал, чтобы я перевел на русский. Левитанский очень хорошо перевел, точно. И так же зло, как было оно написано, со страстью. Когда Твардовский прочел, он меня вызвал и спрашивает: "Слушай, а у этого стихотворения нет другого названия?". Я говорю: "Есть для меня название "Нелетная погода". "Что же ты мне голову морочишь?" и он меня выставил из кабинета. Так и пошло на первой странице. Это был огромный почет для меня, потому что в "Новом мире" Чингиз Айтматов печатался в том номере.

Невозможно понять: это сумерки или светает?
Хлещет ливень, и ветер опавшие листья сметает.
И тяжелые тучи проходят надменно и гордо
Над нелепой сейчас декорацией аэропорта.
А за ней сейчас по соседству огромное летное поле,
В ожиданье полета три дня здесь торчу поневоле.
Ливень хлещет в окно, неизвестно, когда прекратится
Самолет под дождем, как большая промокшая птица.
Ливень хлещет и хлещет, по лужам скользят пешеходы.
Отменяются вылеты из-за нелетной погоды
В зале свет, современная мебель, стекло, алюминий,
Разноцветная карта со стрелками авиалиний.
Объявленья, которыми щедро увешены стены,
Обещают удобства в полете и льготные цены.
Но сегодня бессмысленно это - и цены, и льготы.
Отменяются вылеты из-за нелетной погоды.
Пассажиры зевают, читают газеты, скучают,
То и дело глядят на часы, головами качают.
И пилоты, нарушив святые веленья устава,
Пьют коньяк в ресторане, невесело пьют и устало.
Ливень хлещет и хлещет, и словно на долгие годы
Отменяются вылеты из-за нелетной погоды.

Однажды, когда уже Твардовский был загнан, как волк в угол, и начал много пить, он больной пришел платить партийные взносы в Союз. Он выложил деньги. "Как ваша фамилия?" - спрашивает. Я говорю: " Квливидзе. Вы меня знаете". "А, вы мой автор?". Я вскочил навытяжку. И он тогда тяжелым взглядом набухших морщинистых глаз посадил меня на стул и сказал: "Потрясающая страна Грузия". Это он сказал тогда, в хрущевские времена. Я вспоминаю это с благоговением и то, что я был его автором. Когда скончался наш идеологический вождь товарищ Суслов, в газетах было опубликовано, что он долго страдал склерозом мозга, а он руководил идеологией и искусством. И вот я тогда написал тоже стихотворение и читал его от Бреста до Дальнего Востока. "Вороны". Самойлов перевел довольно точно о том, что над нами летают вороны, бог знает каких времен. Я читал в студенческих аудиториях, они аплодировали мне. Со мной вместе выступал Булат, а в переводе Самойлова была концовка немножко безобидная: "А надо ли, чтобы над нами каркали вороны сумароковской поры?". Я это читал. И вдруг однажды Булат мне сказал: "Слушай, что ты пристал к Сумарокову, он хороший человек был". Я говорю: "Мне так перевел". "Да ты скажи: а надо ли, чтобы над нами каркали вороны аракчеевской поры?" И я так и читал.

Я не просто жил в Москве, я был участник культурного процесса тех времен. После смерти Сталина мы назвали это время "оттепелью", правда, оно плачевно закончилось, но тем не менее. Я общался с Маршаком, я общался с Чуковским, Беллой Ахмадулиной, Евтушенко. Я был в их группе, они меня любили, я их любил. С великой Анной Ахматовой я всю жизнь мечтал встретиться, тем более после того, как этот негодяй Жданов ее обругал, и тогда она действительно была в депрессии и очень плохом состоянии. Я о ней все знал, и Гумилева, и стихи очень любил. Я художник по образованию, и мне всегда Леонардо больше нравился, чем Микеланджело. Я любил под греческим эллинским спокойствием запрятанную драму, это интереснее, чем буйные какие-то выражения страсти. И вот Ахматова была такой поэт, у меня всегда вертелось в голове образцовое стихотворение: "Один идет прямым путем, другой идет по кругу, ждет возвращенья в отчий дм, ждет верную подругу. А я иду одна, одна не прямо и не косо. Я в никуда, я в никогда, как поезда с откоса". Я узнал, что она приехала в Москву, старая, больная, и остановилась у Ардовых, это были ее друзья, а это был дом, где я жил. Я позвонил, незнакомый человек звонит великой поэтессе. Она потрясающе приветливо отозвалась. Я сказал, что я Михаил Квливидзе, живу в Москве, грузинский литератор и так далее, я хочу ее видеть. "Заходите". Я зашел. Я помню портрет Модильяни, я ожидал увидеть вот эту замечательную женщину с горбинкой на носу. Передо мной стояла пожилая, располневшая женщина в валенках и в большой красивой шали. Она поняла, что я ее не узнал, сказала: "Да-да, я Анна Ахматова. Пройдемте, я вас чаем угощу", и пошла сразу на кухню. Потом она принесла чай. Когда я ей сказал: "Вы знаете, я пишу стихи", она не изменилась в лице, но я понял, что не к селу сказал это. Она сказала, что переводит греков для издательства и очень занята. Я хитрый грузин, у меня в кармане лежали подстрочники, я специально сделал белые стихи, чтобы она не мучалась. "А ну покажите стихи! Вы принесли?" Я сказал: "Да". Она сначала бегло просмотрела их, потом продолжала разговор о Грузии, о друзьях, которых я знал, а потом надела очки и сказала: "Дайте, я еще раз посмотрю". Посмотрела и стала раскладывать, шесть стихотворений отложила направо. И вдруг сказала: "Я переведу, это мои стихи". Я был так счастлив. "Это очень хорошо, а остальное пусть другие переводят, а это - мои стихи". Я оставил и ушел счастливый. Потом мне позвонил Ардов, Анна уже вернулась в Ленинград, и сказал, что она оставила переводы.

У меня был материнский мой великий исторический язык, и я старался какие-то новации внести в него. Когда знаешь Цветаеву, когда знаешь Ахматову, когда знаешь Пастернака, это очень помогает искать новые пути в своем языке. Всегда можно проверять свой национальный текст другим языком, а русская поэзия в этом отношении потрясающая, я очень люблю ее. Отношение автора оригинальных стихов и переводчика. Среди них были такие великие поэты как Анна Ахматова, Пастернак, Булат Окуджава, Белла Ахмадулина. Я помню, когда Самойлов, это был мой друг, перевел стихотворение "Собираюсь жить", это такое диссидентское стихотворение. У меня была в дневнике запись, что Господь нам дает жизнь, а мы должны создать, где мы живем, облик человеческий, общественный. Мне не удалось создать этот облик, потому что у меня только физическое существование было. Я всегда жил не так, как мне хотелось.

Собираюсь жить, очи видят свет.
Сила есть, и ум не теряет нить.
Сколько уже лет, сколько долгих лет
Собираюсь жить, собираюсь жить.
Собираюсь жить, сборам нет конца.
Собираюсь все и не соберусь.
Тают в кулаке, вроде леденца
Сладость детских дней, молодости вкус.
Так и не успел радости вкусить.
Краткий мой апрель, маем ты не стал.
Я существовал, но не начал жить.
И под небом я места не искал.
Господи, скажи, до каких же пор?
Кажется, уже старость у дверей.
И бегут за мной с воем волчьих свор
Тысячи надежд юности моей.
И опять я жду, и опять готов.
Не пора ли жар сердца потушить.
Жизнь идет к концу, страшит счет годов,
Вопреки всему собираюсь жить.

XS
SM
MD
LG