Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Сценарист как романист: Юрий Арабов и его "Биг-Бит"

  • Юрий Арабов


Ведущий Сергей Юрьенен
Принимают участие Вероника Боде, Олег Ковалов

"- Я внимательно слушаю вас, - и Леонид Ильич снова уселся за стол перед председателем КГБ.

- Вам известно, какую музыку пражские экстремисты заводят нашим войскам?

- Какую?..

- Ливерпульских жучков, - произнес бесстрастно Андропов, - Выносят на площадь перед танками магнитофоны и включают их на полную мощность".

Олег Ковалов: Арабов совершенно искренне уверен, что всем нашим взбалмошным, неупорядоченным, социальным, каким угодно плохим или хорошим бытом управляют некие высшие начала. Почти эпатирующе он заявляет, что мир от атомной катастрофы спасли песни "Битлз". Это его убеждение, его кредо, его символ веры...

Сергей Юрьенен: Сценарист, прозаик, поэт, публицист Арабов Юрий Николаевич родился в 54-м в Москве. По его сценариям в России снято пятнадцать художественных фильмов, включая десять картин Александра Сокурова. Сценарий фильма "Молох" в 99-м году на Международном фестивале в Каннах получил Приз за лучший сценарий. Арабову-сценаристу был посвящен выпуск нашей программы "Кинозал Свободы" в серии "Писатели фильмов" - как о кинодраматурге о нем у нас в этой передаче будет говорить кинорежиссер Олег Ковалов. Но сегодня мы представляем - и представляем, как говорят в кино американском, с гордостью - Арабова-романиста. "Биг-Бит" - так называется первый, только что законченный им роман. Московская студия "Свободы", в беседе с Вероникой Боде Арабов Юрий Николаевич:.

Вероника Боде: Вы известный поэт, кинодраматург, почему вдруг возникла идея написать роман?

Юрий Арабов: Во-первых, образовалось какое-то время у меня от киноработ в течение полугода, когда я не знал, что делать, и решил осуществить в прозе давнишний замысел, который я придумал лет 7-8 тому назад о своем поколении, о становлении своего поколения, то есть о 60-х годах. В стихах это сделать очень трудно, сценарии подобные никто не заказывал, поскольку я человек наемного труда, батрак, наемник, у продюсера, у режиссера, а таких продюсеров, режиссеров пока нет, кого бы эта тема интересовала, так что я решил написать бескорыстные 300 с чем-то страниц романа, неизвестно для кого и для чего. Роман этот о середине 60-х годов и о рок-н-ролльном вторжении в Россию через катушечные магнитофоны "Яуза-5" и "Комета-201". Говоря проще, это роман о моем детстве, роман называется "Биг-Бит", на самом деле "Биг-Бит" это такая исходная примитивная форма рок-н-ролла. Я думаю, что подобной кори или чуме было подвержено большинство людей моего поколения. Скажем, о шестидесятниках, о джазе, о битниках написано очень много литературы, это и западная литература, блистательное поколение битников-писателей, это у нас прежде всего Аксенов. А вот о становлении восьмидесятников или "восьмидерастов", как их ласково и тактично называют, по-моему, еще не было подобного написано, может быть, я не читал. Во всяком случае, я до сих пор ощущаю в себе некоего ребенка, который смотрит с удивлением и с трепетом на магнитофон, нажимает кнопку и вдруг оттуда несется какая-нибудь запись 60-70-х годов классики рок-н-ролла, я вздрагиваю. Я один раз себя поймал на том, что, Боже мой, я живу в каких-то нескольких измерениях. Я взрослый человек, пишу стихи, снимаю фильмы, а я до сих пор остался каким-то ребенком, который заворожен этим примитивным ритмом, относительно примитивной музыкой, четырьмя аккордами. Что такое? Я полез в детство и, думаю, что та ювенильность, которую я описал на своих 300 страницах, имеет какой-то смысл: Не все там автобиографично, но многое очень автобиографического, как изнеженный мальчик в семье без отца, вдруг в дом приходит шумная четырехаккордная музыка, от которой пытаются соседи, все ближние наливаются праведным гневом, и мальчик через эту музыку вдруг уходит в какие-то параллельные миры. Он попадает в Лондон, он становится очевидцем встречи Генерального секретаря ЦК КПСС и Председателя Комитета госбезопасности. В конце концов, он препятствует распаду "Битлз". Это все замешено на быте 60-х годов, которые я довольно отчетливо помню, на материальном мире. А приводит к тому, что мальчик становится в наше время заурядным ресторанным музилой, который развлекает богатую публику в ресторанах, играя на гитаре. Вот кем становится мальчик, который мечтал о покорении рок-Олимпа, который слился с гармонией того времени. Это роман о конформизме, о конформистском пути моего поколения.

Вероника Боде: Юра, что для вас лично означают 60-е годы?

Юрий Арабов: 60-е годы для меня означают некую тайну, которую я до сих пор не могу полностью разгадать. Вот смотрите: на Западе это возникновение совершенно новой музыки, новой гармонии, концептуальное искусство, блистательные поэты, такие как Ален Гинсберг, Боб Дилан в рок-музыке, блистательный кинематограф. У нас это тоже немало: это поэзия шестидесятников и барды. Поэзия и музыка и социальный протест - потрясающее время, которое все мы пережили, несмотря на разделение мира на две социальные системы. Я думаю, еще во многом сыграло то, что это искусство делало поколение, которое застало войну, которое помнило в детстве бомбардировки, которое страдало, которое недоедало. Вот эта трагическая нота, облеченная в ритм, в поэзию, в искусство, она совершенно поразительная. В начале 70-х все начало превращаться потихоньку в коммерцию, импульс стал затухать. А в 80-е годы это уже дело товара, недоработано и слова доброго не стоит. В 90-е появляются отдельные герои, но товар и товарный знак окончательно заливает огненной лавой любые творческие потенции, как мне кажется. Я пришел к очень печальному выводу, что вообще поколение развивается по нисходящей. В целом, мне кажется, что поколение 80-х, мое поколение оказалось слабее поколения шестидесятников. Слабее воля, слабее честолюбие, слабее, быть может, и талант. Наше поколение восьмидесятников начинало, как и всякое новое поколение, с отторжения нового поколения, но это было совершенно несправедливо. Мы повторили конформистский путь многих шестидесятников, более того, опошлили этот путь донельзя. То, с каким трепетом и азартом люди моего поколения накинулись на деньги сегодня, зашибают свою валюту, занимаясь различными делами, включая политтехнологии, которые служат всякого рода неправедным делам, она, конечно, поразительна. Я даже знаю, откуда эта алчность, не знающая границ. Все-таки человек в 20-м веке русский был очень сильно надорван, разрушен и опустошен. Вакуум какое-то время заполняла марксистская идеология, когда она ушла, просто не осталось ничего, и деньги, естественно, заполнили, что было в душе, а в душе была пустота. Как-то Бродский в одном из интервью сказал, что он не очень верит в то, что идея Бога может связать людей, а деньги - другое дело. Циничная фраза, но для современной России она очень подходит.

Вероника Боде: Чем Арабов-прозаик отличается от Арабова-поэта или от Арабова-кинодраматурга? Ваше внутреннее ощущение?

Юрий Арабов: Очень хотел бы сказать - ничем. И там, и там я романтик, и там, и там пытаюсь делать то, что лежит на душе и так далее. Но это не совсем искренний, конечно, ответ. Как сценарист, я, конечно же, слава Богу, далек от конъюнктуры. Но, тем не менее, я человек наемный. В прозе же я совершенно свободен и могу более полно выразить то, что я хочу, так же и в стихах, конечно. Но что получается лучше? Если бы я знал. Мне все это одинаково дается легко. Но в каком смысле легко? Я чувствую в этих трех областях относительную свободу и относительно наработанность инструментария. Но, повторю чью-то мысль, сказанную, по-моему, чуть ли не Чеховым, что романы могут позволить себе писать только состоятельные люди. Потому что роман в современной России, даже изданный, не приносит никаких дивидендов, если это не детектив и если труд не поставлен на поток. Так что я полгода писал этот роман, порядком материально пообтрепался, и покуда не залатаю материальных дыр, больше прозы писать не буду.

Вероника Боде: В одном интервью вы говорили мне, что две ваши ипостаси - поэтическая и сценарная - они, скорее, мешают друг другу, чем помогают, просто слишком разные языки используются. Теперь вы в трех ипостасях существуете. Как с прозой, как она сюда вписалась?

Юрий Арабов: Я начинал как прозаик, когда я начинал писать, я сразу же, как любой графоман, а я был графоманом, не знаю, может и сейчас остался, не мне судить, но начинал я точно как стопроцентный графоман, и сразу же я начал писать роман большой. Один, второй, третий... Один не дописал, второй не дописал, третий не дописал. Так что проза - моя исходная форма, стихи появились чуть позднее, а сценарии во многом социализация, вход в социум. Я бы очень не хотел, чтобы за моей прозой чувствовался бы поэт, потому что, как ни странно, прозу поэтов я не очень люблю читать, мне больше нравятся стихи. И поэтому я прозу писал не как филологический роман, не как роман, который играет со словом и больше не ставит никаких задач. Может быть, в языке я проиграл, но я пытался делать все-таки какую-то фабулу и пытался делать текст, который будет читаться. Я его назвал роман-мартиролог, то есть роман об умершем и ушедшем, если уточнять жанр. То есть, по-видимому, это какой-то исторический гротеск все-таки. Мне очень нравится гротеск, нравится фантастический реализм, я пытался в фантастике не перегибать палку, более того, пытался фантастику топить в документальности. Не знаю, насколько органично это у меня получилось.

Сергей Юрьенен: "Биг-Бит". Роман, действительно, "биг": большой и многоплановый, предельно конкретный и мифологический, смыкающий Восток и Запад, а эпоху холодной войны с текущим моментом. Роман о том, как возникал в России рок. Роман, в котором на равных действует группа "Битлз", эти ливерпульские боги Олимпа, юный Орфей с московского двора и контр их агенты - из мрачного царства Аида: Глава, которую читает автор, называется "НА МАЛОЙ ЗЕМЛЕ". В московской студии "Свободы" Юрий Арабов.

Юрий Арабов: Доклад Генеральному секретарю ЦК КПСС был назначен на 10 часов утра.

Юрий Владимирович сидел в приемной на стуле и, вдыхая тяжкий запах нежилого казенного помещения, размышлял, что сулил доклад ему лично и всей стране в целом.

Перед ним висела табличка с новым именем Генерального секретаря. С ним уже были проблемы,- высший чиновник партии соглашался со всем, что ему говорили, и со всем, что ему предлагали. Когда ему ничего не говорили и ничего не предлагали, он тоже соглашался, но соглашался молча, тая в душе непростую думу. Юрий Владимирович не мог понять причину такого согласия и гадал, кто находится перед ним и какая каша варится в душе этого по-своему незаурядного человека.

Что по этому поводу думали классики, какой совет давали? Юрий Владимирович очень любил Толстого и его "Войну и мир", Кутузов там тоже со всем соглашался, плыл по течению и, наконец, благодаря своей неподвижности, изгнал из страны французских захватчиков. Леонид Ильич молчал точно так же, с неменьшей мудростью и значением, подразумевая под этим молчанием, что он тоже хочет кого-то изгнать. Но кого и куда? Этого никак не мог ухватить Юрий Владимирович. Если французов, то из всей Франции на территории России находилось лишь французское посольство, и изгонять его не было никакого смысла, тем более, что Франция, не входя в военные структуры НАТО, была потенциальным партнером СССР, а ее компартия на советские деньги постепенно подготавливала эту страну к социализму. "Может быть, он хочет изгнать врагов социализма из ЧССР?..", - продолжил Юрий Владимирович цепь мыслей, и это был не самый фантастический вариант, который лез в голову.

Несколько месяцев назад Леонид Ильич молча согласился с планом вторжения войск Варшавского договора в Чехословацкую республику, но согласился как-то неактивно, без души и задора, так согласился, что при первой же неудаче или заминке мог бы сказать:" А я ведь вас предупреждал! Я ведь молчал, как мог. От души и сквозь зубы. А вы не послушались и провалились!.." Но провала не было и не могло быть. Интеллигенция в Праге прикусила язык, как только пролилась первая кровь.

С этим феноменом интеллигентского сознания Юрий Владимирович столкнулся еще в Будапеште двенадцать лет назад, когда был там советским послом. Профессора и студенты, в основном, гуманитарии, требовали свободы слова до первых выстрелов пушек, а потом, после этих выстрелов многие из горлопанов начинали каяться и бить себя кулаком в грудь, вспоминая о христианском Боге, о непротивлении злу насилием, о Толстом и Кафке в одной корзине. Юрий Владимирович тоже был против насилия и всегда, сколько себя помнил, стоял за свободу слова. Да и сегодняшнее Политбюро первой в мире страны социализма было составлено из подобных людей, пусть и недалеких, но все же не алчущих крови, людей, которые после первой поездки в капстрану начинали чесать затылок и сокрушенно вздыхать. Им нравились в капстране прежде всего магазины и сантехника. Уже несколько месяцев в рабочем столе Юрия Владимировича находилась записка о судьбе одного профессора-филолога из МГУ. Профессор был отпущен в Финляндию в туристическую поездку и там, в гостинице города Хельсинки, расположенной недалеко от проспекта Маннергейма, повредился в уме. Произошло это повреждение в ванной, где филолог битый час сидел у унитаза, не догадываясь о том, каким образом спускается вода в этой блестящей незнакомой ему конструкции. На второй час безуспешных попыток профессор расплакался от обиды, а на третий начал смеяться, как ребенок. Его привезли в Москву розовым от счастья и крутящим все, что попадалось в пути,- ручки на дверях железнодорожных купе, пуговицы, замки и женские груди. Была бы воля членов Политбюро, воля, не стесненная политической необходимостью, они отпустили бы в каплагерь и Венгрию с Чехословакией, и ГДР с Польшей, все бы стали каплюдьми, опрятно одетыми и плюющими в капурны дистиллированной капслюной. Но во всем была виновата Америка, именно она провоцировала и наущала, и вопрос стоял не в том, отпускать ли чеха или словака в капстрану, а в том, что отпустив его в капстрану, мы сразу же получали капврага СССР. Солдата, воюющего против СССР. Получали из-за Америки. Следовательно, из-за ее провокационной антисоветской политики люди в Восточном блоке и плевали мимо урн, получая от государства вместо капсантехники, в лучшем случае, капремонт.. Логично? Вполне. Несмотря на абсурдность вывода. Когда мы можем отпустить людей на Запад? Когда не будет Америки и Запада в его сегодняшнем виде. Нужно потерпеть, только и всего.

Юрий Владимирович удовлетворенно вздохнул. Ему припомнились строчки его любимого Пастернака:

"Во всем мне хочется дойти до самой сути.
в работе, в поисках пути, сердечной смуте..."

Разве не он сам, Юрий Владимирович Андропов, являлся лирическим героем этого бессмертного произведения? Конечно, стихи были написаны про него. "Во всем мне хочется дойти...- подумал он, - Это верно. А вот хочется ли дойти Генеральному секретарю? И куда ему хочется дойти?.."

Он вдруг вспомнил термы и бассейны Будапешта. Круглая Площадь Героев с античной аркой и каменными фигурами, за ней - обширный парк с кипарисами, вязами и прудами... В городе, - плюс 30, над черепичными крышами двухэтажных домов трепещет горячий воздух, порождая фантомы и привидения. Черным статуям феодальных вассалов, половина из которых была вампирами, жарко, и в тени памятников прячутся откормленные голуби. Но в парке зноя почти не чувствуется. Стрекочут кузнечики, на аккуратно остриженных желтоватых газонах сидят влюбленные и запивают расплавленные пирожные газировкой. Внутри парка расположены термы, - античный двухэтажный полукруг с арками, в центре которого должна находиться гладиаторская арена. Но арены там нет. Вместо нее налита голубая минеральная вода разной температуры. В одном бассейне она - плюс 40, во втором - всего лишь плюс 22. Юрий Владимирович, словно простой венгерский гражданин, покупает себе вместе с билетом аккуратную белую шапочку для купания, расплачиваясь тем, что лежит в кармане, форинтами или даже советским рублем. Было однажды такое дело, он вручил по рассеянности девушке, сидящей в кассе, мятый советский рубль. И девушка, улыбаясь, взяла, потому что она была его другом и другом всего советского народа. Правда, в тот день Юрий Владимирович в термы не пошел, потому что подумал, что его, наверное, там убьют. Застрелят из винтовки с оптическим прицелом, когда он будет выходить из бассейна и садиться в матерчатый шезлонг, чтобы погреться под ласковым европейским солнцем.

Сергей Юрьенен: Юрий Арабов продолжит чтение из своего романа "БИГ-БИТ" через четыре минуты, мы посвятим их творческой природе автора. Наша студия в Санкт-Петербурге, у микрофона режиссер и киновед Олег Ковалов.

Олег Ковалов: Арабов - один из интереснейших поэтов своего поколения. Казалось бы, поэт, который начинает писать киносценарии, должен писать драматургию, построенную не на социальных типажах, не на характере, не на острой сюжетике, а драматургию чисто атмосферную. Тем не менее, Арабов изумляет тем, что высокое поэтическое начало и творчество совмещаются у него с блистательным мастерством сценариста. Человек, который любит Хичкока, любит "Битлз", любит жанровое кино. Сергей Эйзенштейн еще в 20-е годы сказал, что кинематограф должен быть немножко вульгарным. Странное утверждение в устах эстета. Однако кинематограф, дитя 20-го века, дитя индустрии, действительно должен нести в себе некое фольклорное начало, связанное с подсознанием нации, и связанное с подсознанием отдельного человека. И вот Юрий Арабов с его любовью к научной фантастике, юмору, социальным материям и социальным мотивам счастливо сочетает в себе поэта и настоящего сценариста, настоящего кинематографиста. Именно поэтому в сценариях Юрия Арабова есть счастливое сочетание метафизики и вульгарности, сочетание высокой поэзии и социальной сатиры. Поэтому так органично он делает и полуготическую историю о встрече смотрителя музея с Чеховым, и обращается к таким социальным темам как жизнь Гитлера или Ленина. Арабов - это редкий пример сценариста-сюрреалиста в нашем кинематографе, ибо он пишет о реальности, которая вроде бы принадлежит уже не самой себе, а принадлежит некоему иному измерению. Поэтому в его картинах такую важную роль играют мертвецы, которые выдают себя за живых людей, и живые люди, которые оказываются охваченными неким метафизическим тлением. Арабов совершенно искренне уверен, что в нашем взбалмошном, неупорядоченном, социальным, каким угодно хорошим или плохим бытом управляют некие высшие начала. Почти эпатирующее заявляя о том, что мир от атомной катастрофы спасли песни "Битлз". Это его убеждение, его кредо, его символ веры.

Когда состоялся августовский путч 97-го года, Арабов абсолютно серьезно в кинопрессе писал о том, что путчистов подвело то, что они запланировали государственный переворот на день Преображения Господня, поэтому у них ничего не получилось, и то, что пошел дождь в этот день, это некий высший знак.

Юрий Арабов - один из последних идеалистов, он считает, что мир загадочен и непознаваем, но эта загадочность и непознаваемость, она таит в себе как добрые потенции, так и злые потенции. Человек сам способен увидеть в ней или доброе или злое, поэтому он столь оригинален в нашей кинодраматургии. Лучший, по сути дела, сценарист современного российского кино Юрий Арабов - откровенный мистик. Но если американские сценаристы делают зловещие картины о подсознании, из которого вырываются, например, злые силы, то Арабов в такое, казалось бы, рациональное искусство как кино, в техническое искусство приносит темы традиционной русской мистики. Он работает в русле того самого фантастического реализма, который знаком по классической русской петербургской культуре. И неслучайно, что последняя картина Арабова снята в Петербурге. Каждый человек имеет свои сквозные темы; у Арабова их две - это человек-провидец, и тема безумного, растерявшегося перед лицом надвигающегося неизвестного будущего коллектива, который находится на ковчеге, словно бы движущемуся по бушующему морю. Этот арабовский ковчег - символ одновременно и социального общества, и современной цивилизации, и библейский символ того самого человечества, которое стоит перед лицом будущего, которое ответственно за него. И вот то, что эти слои общечеловеческой культуры пронизывают творчество Арабова, вероятно, и делают его лучшим сценаристом своего поколения, и, мне кажется, самым интересным сценаристом современного российского кино.

Сергей Юрьенен: "На малой земле", глава из романа "Биг-Бит". Автор продолжает:

Юрий Арабов: Рим и Будапешт были его любимыми городами. Не считая, конечно, Рыбинска, где он учился и где с риском для жизни купался на городском пляже в прохладной, как погреб, Волге. В городе время от времени прорывало канализацию, и мутная струя устремлялась прямо на городской пляж. "Рыбинск...- мечтательно подумал Юрий Владимирович,- Рыбинск и Будапешт... Люблю!"

Стрелка коснулась десяти. Неулыбчивый секретарь молча распахнул перед ним дверь, и Андропов, держа в руках папку с документами, чуть сутулясь и гоня нахлынувшие воспоминания, проскользнул в кабинет.

Перед ним, набычившись и склонившись над стаканом, в котором были налиты "Ессентуки", сидел бровастый молодец степного вида. Широкие скулы и узкие глаза подчеркивали историческую преемственность, - когда-то человек со степными скулами основал эту вихревую партию, взявшую на себя ответственность за переустройство мира. Потом человек с кавказскими скулами подчинял этот вихрь собственной воле и, треснув от непосильной тяжести, лежавшей на нем, мучительно умер, - совесть терзала его за то, что не всех врагов он может унести с собой в могилу. Сейчас, еще один степняк, должен был довершить дело переустройства, не забывая, по возможности, и об обустройстве. Вихря, правда, почти не осталось, но отдельные глотки имитировали его, поддувая и присвистывая. "Трудно, - подумал Юрий Владимирович, - Как трудно мне, европейцу, быть в этом пустынном степном окружении! Но что же поделать, надо. Если не я, если не такие люди, как мы с Алексеем Николаевичем, то все они сядут на ишаков!.."

"О чем думает эта гладкая рожа?.. - задал в это время сам себе вопрос Леонид Ильич, - А думает она про то, что я - степняк! Что ж, это правда. Так оно и есть!.." С утра его мучила химера,- он в должности секретаря обкома едет по степи в пыльном, скрежещущем всеми своими частями "газике". Невысокое утреннее солнце окрашивает ковыль в нежнейший желтый цвет, от которого хочется плакать. Вверху кружит хищная птица, в высокой траве, украшенной бриллиантами росы, перелетают жаворонки. Внезапно на дороге попадается телега с накошенным сеном. На самом верху его сидит молодка с круглым веснушчатым лицом. Упругие черные соски ее упираются в блузку и хотят вырваться наружу, цветастая юбка, поддавшись порыву прохладного утреннего ветерка, заголяет ноги, - они полноватые, круглые, с большими коленями и плоским рыжеватым лобком. Увидев бровастого человека в "газике", молодка громко смеется и натягивает юбку на колени. А секретарь обкома проезжает мимо, чувствуя, что этого мига уже больше не будет никогда. Не будет свежего, как поцелуй, утра, не будет этой отчаянной веснушчатой девки, которая, конечно не знает, кто перед ней,... Не будет счастья. А ведь все могло быть иначе!.. Можно было бы выйти из машины, заговорить, потрогать рукою сено, конечно, инкогнито, конечно, не называя своего имени и должности, чтобы не испугать ее. Как бы ненароком коснуться задубевшей кожи ее ступней. Потом двинуться дальше, чувствуя как прохлада крепких икр переходит в жар разморенных мягких ляжек... Но нет. Он должен ехать на совещание, вникать в документы, планы и разнарядки, но если власть - это только документы и планы, то зачем эта власть нужна? Непонятно. Леонид Ильич не любил повелевать, не очень к этому стремился и не очень хотел вертеть людьми, а по-настоящему желал лишь прохладного утра с повстречавшейся по дороге наглой молодкой. "Это все от молодости, Леня, - сказал ему однажды член КПСС с 1903 года, шамкающий противный старик, вечно лезущий не в свое дело, - Непережитая кровь играет! Про это знает каждый партиец. И у Ильича такое было, ты уж мне поверь!.." Возможно, противный шамкающий старик был прав, только у Леонида Ильича непережитая кровь постепенно перетекала в зрелость, да и в глубокой старости его ослабленные сосуды оказались наполнены все той же кровью, непережитой, степной и детской.

- Вы... Вы садитесь! - ласково указал на стул Генеральный секретарь, забыв имя и должность пришедшего к нему человека.

Незаметно посмотрел в раскрытую записную книжку, где аккуратным старательным почерком он сам для себя вывел накануне:"10 часов утра. Андропов Юрий Владимирович."

- Андропов Юрий Владимирович, - повторил вслух Леонид Ильич, - Десять часов утра...

Он выжидающе уставился на вошедшего, найдя, что его округлое лицо напоминает кувшин. "Кувшинное рыло!.." - выплыло из памяти выражение классика, запавшее в сознание со времен средней школы. Но кто его автор, Гоголь, Салтыков-Щедрин?..

- Кувшинное рыло...- пробормотал Леонид Ильич, но, осознав, что проговаривается о тайном, нарочито закашлялся и отпил из стакана теплых "Ессентуков".

"Он думает о моем лице!.. - мелькнуло в глубине Юрия Владимировича, - Но при чем здесь кувшин?.."

- Уже две минуты одиннадцатого, - уточнил он с улыбкой, кладя на стол свою папку.

Голос его был высоким и хрипловатым, без ярко выраженных интонаций и ударений.

Андропову показалось, что Генеральный секретарь вечером пил армянский коньяк и сегодня был чуточку не в форме.

- Да, вы правы, - ответил Леонид Ильич, - Уже начало одиннадцатого, - и, опять забыв, кто перед ним, посмотрел в записную книжку, - Юрий Владимирович, - вслух прочел он,- Десять часов утра...

Глаза его казались скорее добрыми, но мутноватыми и с вопросом.

Андропов решил не акцентировать внимания на кочке, мешающей машине движению вперед. Он выжал сцепление и нажал на газ, - то есть, открыл папку и вытащил из нее первый документ.

- Сначала я хотел бы познакомить вас с оперативной информацией, поступившей к нам из Праги...

Услышав слово "Прага", Леонид Ильич насторожился и попытался согнать с себя романтическое настроение. "Прагой" назывался ресторан в Москве, в котором он любил бывать, когда еще судьба не занесла его на такую высоту. В последний раз, много лет назад, он разбил там хрустальный бокал и порезал себе пальцы.

Председатель комитета госбезопасности начал читать бумагу ровным монотонным голосом...

-..."Вацлавская площадь", - уловил Леонид Ильич незнакомое словосочетание и подумал,- Но разве "Прага" стоит на Вацлавской Площади? Нет. И есть ли вообще в Москве такая площадь? Тоже нет. Что они там у себя в гебухе, с ума посходили?"...

- По-моему, "Прага" должна быть в районе Арбата, - тактично вставил Генеральный секретарь, пользуясь небольшой паузой, возникшей между двумя абзацами.

Сердце у Юрия Владимировича тревожно кольнуло.

- "Вот оно что!..- подумал он, - Вот, куда клонит степняк!.."

- Но ведь для этого нет никаких предпосылок, - возразил Андропов с мягкой улыбкой.

Такой оборот дел для него не явился неожиданным. Еще два года назад, на безликом ХХIII съезде КПСС новый Генсек всерьез склонялся к тому, чтобы просить у тени Сталина прощение за волюнтаризм снятого Хрущева, предполагая, таким образом, что и на том свете Иосиф Виссарионович занимает какой-то крупный метафизический пост, позволяющий отпускать грехи, карать и миловать. Только письмо группы встревоженных интеллигентов сорвала тогда этот магический ритуал, Леонид Ильич расстроился, заколебался, и все, что можно было для него сделать, так это сменить прилагательное "Первый" на "Генеральный" по отношению к его должности.

- Каких предпосылок нет?.. - спросил Брежнев, не понимая.

- Да любых. Экономических, политических, социальных...- пояснил Юрий Владимирович, поражаясь собственной прямоте, - Прага в районе Арбата маловероятна. Или вы придерживаетесь другого мнения?..

Леонид Ильич натужно кашлянул. Он не любил, когда на него давили, он чувствовал тогда тесноту и неуверенность в спине. Но и когда отпускали с миром, он тоже не любил, предполагая, что вслед за этим последует забвение и закат в его головокружительной карьере.

- Да нет, - сказал он, - Мне важно услышать ваше мнение по этому вопросу.

- Мое мнение таково, - Прага невозможна ни в Москве, ни в любой точке Союза, - отрезал Юрий Владимирович и, на всякий случай, глотнул воздуха перед тем, как его опустят в ледяную воду, - Пока невозможна, - уточнил он,- Пока!..

Для обоих наступала историческая минута. От нее зависело будущее страны и, может быть, всего соцлагеря, - куда все пойдет и во что упрется, в сталинизм или в умеренный просвещенный либерализм?..

"Он хочет "Прагу" закрыть!.. - вывел для себя Брежнев, с ужасом глядя на председателя КГБ, - Мне ж его рекомендовали... Как мягкого начитанного человека! Кто рекомендовал? Какая хитрая сволочь?.. Забыл!.. Надо бы его того... Разубедить. А то он всех нас закроет".

- Ваша принципиальность внушает уважение, - за мягкостью тона Леонид Ильич попытался скрыть собственный ужас, - Но мне важно знать мнение и других товарищей по этому сложному вопросу. Например, Алексея Николаевича Косыгина ... - он посмотрел в записную книжку, - ...и Михаила Андреевича Суслова.

- Мнение Михаила Андреевича мне неизвестно, - ответил Андропов, - Но с Алексеем Николаевичем мы недавно перекинулись парой слов... Он и в мыслях не допускает, что Прага возможна у нас ни в настоящем, ни в ближайшем будущем. Если, конечно, мы не наделаем ошибок, - подчеркнул Юрий Владимирович.

- Ошибок я и боюсь, - горячо возразил Леонид Ильич, - Перегибов на местах, головокружения от успехов... Хотите минеральной? - миролюбиво предложил он.

Это был его излюбленный трюк, - запорошить глаза собеседнику лестью, лаской и все-таки добиться своего.

- Нет, большое спасибо, - отказался Юрий Владимирович.

Он почувствовал эту уловку и твердо решил для себя, что не позволит, не даст себя усыпить. Нужно было отстоять перед Генеральным секретарем взвешенный политический курс, отсечь предпосылки для закручивания гаек.

- А "Пекин"? - спросил Брежнев напрямую, - Он что, тоже невозможен?..

Андропов дернулся, словно от нервного тика.

- Наша позиция по Пекину, насколько мне известно, вызывает всеобщую поддержку... Конечно, мы не исключаем появление отдельных экстремистских групп, питающих к Пекину определенную симпатию. Да и мировое сообщество, в целом, на нашей стороне. Посмотрите, кто теперь посещает Пекин из зарубежных делегаций? Только Албания и Северная Корея...

"И "Пекин" туда же! - ахнул про себя Леонид Ильич, - Вот нелюдь!.."

- Да, - вынужденно согласился он, - Я сам давно там не был. Значит, "Пекин" стоит пустой?..

- В каком смысле? - не понял Андропов.

- Ну пустота... Официанты ничего не делают. И горячее стынет?..

Юрий Владимирович внимательно посмотрел на Брежнева из-под толстых стекол очков, соображая, что содержится в глубине этой образной витиеватой мысли.

- Пекинское руководство укрепляет свою власть. Но к сотрудничеству с нами все более остывает....

- Остывает, - закивал головой Леонид Ильич, - Это я и имею в виду...

Андропов лишний раз поразился своей проницательности, - вечером накануне Генеральный секретарь пил коньяк, оттого и на уме его теперь - ресторанно-кулинарные образы.

- Я хочу сказать... Вернее призвать. Поосторожней. Знаете ли, чтобы все были довольны. Чтобы всем было хорошо, - пробормотал Брежнев, с трудом подбирая слова, - "Прага" пусть останется "Прагой". И "Пекин" пусть останется "Пекином"... Пусть люди отдыхают, не нужно им мешать!..

- Мы и не мешаем , - сказал Андропов, поражаясь либерализму степняка, - Мы просто отстаиваем свою точку зрения.

- Это правильно, - согласился с ним Брежнев, - А если кто из завсегдатаев позволит себе дебош... перебьет посуду или еше чего...

- Пресечем, - сказал председатель КГБ.

- Именно. Холодный душ и вытрезвитель!..- обрадовался Леонид Ильич, -И не забывайте о перевоспитании, о моральном воздействии...

- Я никогда об этом не забываю, - заверил его Юрий Владимирович.

- И хорошо, - от сердца Брежнева отлегло, и Генеральный секретарь светло улыбнулся.

- А правда, - вдруг спросил он интимно, наклоняясь через стол к собеседнику - Что теперь в вытрезвителе пьяниц сильно бьют?..

- Почему я должен об этом знать?.. - терпеливо спросил Юрий Владимирович.

Ресторанов он не любил, к пьяницам относился, как к ползучим гадам. Россия поэтому была для него чужой.

- Ну вы же органы, - сказал Брежнев, - Если не вы, то кто же знает?..

- Я могу уточнить, - пообещал Андропов.

- Не надо!.. - и Леонид Ильич, взяв себя в руки, встал со стула, - Какие у нас еще остались вопросы?..

Он зашел за спину Председателя КГБ и внимательно оглядел его шею. На ней чернели точки аккуратно сбритых волосков. В нос Леониду Ильичу ударил приятный и легкий одеколон. "А у меня не такая шея, - огорченно подумал Брежнев, - У меня хуже. Зря я все-таки назначил его на этот пост!.."

Воротнички белых рубашек генсека засаливались почти сразу, и он был вынужден менять их через каждые два часа.

- Я хотел бы остановиться на вопросе, который разлагает нашу армию и молодежь, - без задора сказал Юрий Владимирович.

От общения с первом лицом партии его вдруг потянуло в сон.

Услышав слова "разложение" и "молодежь", Брежнев внутренне оживился. Он любил и первое, и второе. В голове его снова возник стог сена с румяной, охочей до всего девкой.

- Я внимательно слушаю вас, - и Леонид Ильич снова уселся за стол перед председателем КГБ.

- Вам известно, какую музыку пражские экстремисты заводят нашим войскам?

- Какую?..

- Ливерпульских жучков, - произнес бесстрастно Андропов, - Выносят на площадь перед танками магнитофоны и включают их на полную мощность.

Брежнев расстроился. Он сразу же вспомнил, что жучки появились в Москве после закупок Хрущевым канадской пшеницы. Между зерен, приобретенных на валюту, сидели маленькие черные насекомые, источавшие тошнотворно-горький аромат. С тех пор они встречались везде, - в развесной муке, сухарях, макаронах, в американских булках за 7 копеек, которые пришлось переименовать в "Городские"... Но при чем здесь музыка?

- И как реагируют танкисты?..

- Слушают, - саркастически доложил Юрий Владимирович, - А один экипаж после этого отказался выполнить боевое задание!..

Он бросил короткий пристальный взгляд на Генерального секретаря, надеясь, что эта информация растрясет его, наставит и опохмелит.

И не ошибся. Степняк заметно помрачнел, руки его начали инстинктивно цепляться за письменный стол, будто случилось наводнение, и выплыть из захлестнувшей волны можно было только на этом столе.

Брежнев не понял, где произошло безобразие, но главное уловил, - экипаж боевой машины под действием разлагающей музыки изменил Родине.

- Какие жучки? - спросил он хрипло, - Кто это?..

- Битлзы, - пояснил Юрий Владимирович, - Но вы, наверное, не в курсе...

- Почему не в курсе? - раздраженно спросил Брежнев, - Это вы не в курсе! А я-то в курсе!..

Улыбка сошла с уст председателя КГБ, он понял, что перед ним сидит энциклопедист.

Однако Леонид Ильич взял себя в руки. Он не любил кричать на людей, не оттого, чтобы слишком уважал их, а просто опасался, что когда-нибудь эти обиженные люди ответят ему тем же.

- С Александрой я разговаривал...- пробормотал он, - Наводил справки у Александры...

Юрий Владимирович на всякий случай кивнул, хотя и не понял, о ком идет речь. Кто такая Александра, откуда? С какого сена?..

- Александра Пахмутова, - сказал генсек, опять заглянув в записную книжку, - Ей ведь можно верить?..

- Всецело, - подтвердил Андропов, ожидая продолжения.

Но Брежнев молчал, призадумавшись. В этом нелепом разговоре с Александрой был виноват премьер-министр Великобритании, который не нашел ничего лучше, как подарить Леониду Ильичу полгода назад комплект пластинок неведомой музыкальной группы. Премьер-министр был лейбористом, в душе склонялся к социализму, музыкальная группа считалась национальной гордостью его страны и поддерживала лейбористскую партию, как могла. Леонид Ильич, естественно, не стал слушать пластинки, но сделал себе зарубку на память, чтобы спросить какого-нибудь хорошего композитора, кто это? Что это за пластинки и правда ли, что в них усмотрена социалистическая направленность?..

- И что же вам рассказала товарищ Пахмутова?.. - навел Андропов на всплывшую, как труп, тему.

Брежнев вздрогнул, отвлекаясь от дум.

- Александра... Она ведь лауреат?

- Лауреат премии ленинского комсомола, - напомнил Юрий Владимирович и, чтобы побыстрее натолкнуть генсека на мысль, пропел, - "И снег, и ветер, и звезд ночной полет..."

- "Тебя, мое сердце..." - хрипло подхватил Брежнев, но, забыв слова, запнулся.

- Талантливая музыка... - сказал он, - Не пойму только, почему слова пишет не один, а двое?..

- Гребенников-Добронравов, - как машина, выдал из себя Юрий Владимирович.

- Это что, очень важные слова?..

- Не думаю. Но у нас и текст гимна написали двое.

- Так это ж гимн!.. А здесь "и снег, и ветер..."! - Леонид Ильич опять раздражился, помрачнел, - Нельзя, что ли, одному такое придумать?

-Конечно можно, - мягко согласился Андропов, - Нужно указать товарищу Пахмутовой, чтобы выбрала себе одного...

- Именно, или Гребенникова, или Добронравова. Мне все равно. Но пусть будет один! - Леонид Ильич вскочил со стула и вдруг начал жаловаться, как ребенок, - Я спросил ее, что это за битлзы? А она говорит: "У них очень спортивная музыка!.."

- Так и сказала? - не поверил ушам Юрий Владимирович.

- Спортивная, говорит... А я не понял, они что, футболисты?

- Насколько нам известно, нет.

- Если футболисты, может, их пригласить к нам? Сыграют один матч, и наша сборная их потопчет?..

- Англичане довольно сильно играют, -напомнил генсеку Андропов.

У обоих еще была жива в памяти ничья в Лондоне два года назад, где вратарь нашей сборной Пшеничников творил чудеса, метаясь, как Яшин, от девятки к девятке и вынимая из-под перекладины абсолютно неберущиеся мячи. Численко тогда закатил две банки, но англичане все-таки отыгрались, скорее, от испуга, чем от мастерства. Счет 2:2 забылся сразу, но моральная победа осталась, призывая к новым матчам и новым спортивным авантюрам.

Но футбольную тему Юрий Владимирович откинул из головы сразу, сконцентрировавшись на оценке популярного советского композитора. Прошли времена, когда партия разделывала творческих интеллигентов под орех за одно неосторожное слово. Настала пора дружбы и отеческой заботы, так что Юрий Владимирович решил ничего не опровергать, а предоставить генсеку лишь голые факты.

- Их музыка звучит повсюду. Например, у американского экспедиционного корпуса во Вьетнаме...

Здесь Андропов сделал эффектную паузу.

Брежнев вскинул на него мутноватые глаза.

- Наверное, поэтому американцы все просирают?..

- Наверное, поэтому,- согласился Андропов, поймав себя на мысли, что такой простой и логичный вывод ему, аналитику-интеллектуалу, никогда не приходил в голову.

"А ведь наш генсек - умница!.."- подумал он.

- Вы правы, они разлагают все участвующие стороны... Но меня сейчас интересуют не американцы, а наши граждане. Что толку, если американцы под действием битлзов разложатся, а наши люди в это время морально деградируют?..

- А Вьетнам?.. - вдруг спросил Брежнев.

- Что Вьетнам?.. - не понял Юрий Владимирович.

- Там что, тоже?..

- Ну да, - подтвердил Андропов, догадавшись, о чем идет речь, - Наши информаторы сообщают, что одна и та же музыка несется по обе стороны фронта.

- И что из этого следует?

- Из этого следует, что война скоро окончится. Не с кем будет воевать, поскольку все будут петь одно и то же.... Но это я шучу, - поправился Юрий Владимирович, почувствовав, что перегибает палку в своем парадоксализме, - Война окончится победой сил Вьетконга. Благодаря нашей военной помощи...

Степняк сдвинул густые брови к переносице, о чем-то тяжело размышляя.

- Ну и пусть, - сказал он решительно, - Пусть играют!..

- Не понял, - пробормотал Юрий Владимирович.

- Ведь Александра сказала... Она ведь попусту не скажет!.. Александра!..

- А как тогда относиться к фактам вербовки? - выложил председатель КГБ свой последний козырь.

"Вот ведь, не отстает! Прилепился, как банный лист!..- подумал Леонид Ильич, начиная утомляться от этого тяжкого разговора, - Одно слово - гебуха!.."

- Кого? - спросил он - Кого вербуют?..

- Советскую семью, -туманно сообщил Андропов, - Осветить подробнее?..

- Осветите, - неохотно согласился Брежнев и отчего-то включил настольную лампу.

- Наши люди на Главпочтамте перехватили письмо из Англии,- электрический свет начал резать Юрию Владимировичу глаза, и он сощурился, - Представитель битлзов приглашает москвичей в Лондон, якобы на прослушивание...

- Не надо, - коротко сказал Брежнев.

- И я так думаю, - обрадовался Юрий Владимирович.

- Они что, из разведки?..

- Битлзы?

- Ну да.

- У нас нет таких сведений. Но их может использовать "Интеледжент сервис" даже против их воли.

- Так!..- и Леонид Ильич тупо уставился в письменный стол.

- Семью мы будем брать в разработку, - пообещал Юрий Владимирович.

- Не надо,- снова сказал степняк,- Берите битлзов.

- Хорошо. И битлзов...

- В печати... Про печать не забудьте, - напомнил Генеральный секретарь, - Осветить их прогрессивную роль... В деле разложения. Ну и реакционные стороны таланта... Тоже осветите.

- Ну печать... Это не по нашему ведомству, - мягко не согласился с генсеком Юрий Владимирович.

- Что еще у вас?.. - степняк тяжело дышал, заметно утомившись.

- Все,- испугался Андропов, - Здесь документы, которые я не успел обсудить... По так называемому диссидентскому движению,- и он указал рукой на папку.

Степняк, набычившись, не отрывал тяжелого взгляда от стола.

- Можно идти?.. - и Юрий Владимирович поднялся со стула, намереваясь откланяться.

Брежнев поднял на него красные глаза.

- Знаете, что мне приснилось несколько дней назад?..- спросил он, - Мне приснился товарищ Полянский. Подошел ко мне сзади и говорит: "Не генсек ты, Леня! Честное слово, не генсек!.."

- Чепуха какая-то, - пробормотал Андропов, - Не ожидал от товарища Полянского!..

- И я от него не ожидал! - страстно подтвердил Леонид Ильич, - Не по-товарищески он поступил!.. Я так не делаю!..

Отпил "Ессентуков"...

- А вы-то сами как думаете?

- По поводу товарища Полянского? - попытался запутать вопрос Юрий Владимирович.

- По поводу генсека!..- и Брежнев требовательно поглядел Юрию Владимировичу в глаза.

- Я думаю, куда ночь, туда и сон!..- сказал Андропов, дипломатично уходя от прямого ответа.

Леонид Ильич махнул рукой. Жест был сокрушенный, безвольно-отпускающий...

Председатель КГБ вышел из кабинета. Отер платком высокий выпуклый лоб и толстый нос. В последнее время из него вытапливался жир, и Юрию Владимировичу казалось, что подчиненные, замечая это, принюхиваются к его носу, более того, начинают переглядываться и подмигивать друг другу.

Брежнев, тем временем, глядя посетителю в спину, решил для себя два вопроса. Во-первых, рассчитаться с товарищем Полянским за свой сон при первом же удобном случае, и во вторых, выдвинуть битлзам советскую альтернативу, чтобы играли так же, но пели бы про наше. Последний вопрос он не додумал, решив передоверить его министру культуры.

Он помнил, что министр культуры была женщиной, музыку не любила, но зато любила балет.

Вскоре после описываемых событий она покончит с собой, и культура, балет в особенности, начнет чахнуть, хиреть.

Сергей Юрьенен: Рамки передачи большего, увы, не позволяют: Юрий Арабов читал только одну главу своего первого пока не опубликованного романа "БИГ-БИТ" - о том, как возник в России рок. Был бы я издателем, с руками оторвал. Удачи роману и автору в новом году.

XS
SM
MD
LG