Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Сталь и шлак




Интересное начинание, между прочим, как говорится в повести Фазиля Искандера "Козлотур" - культовой книге начала семидесятых. Эти слова были чем-то вроде пословицы; скажем, на любое приглашение выпить отвечали: интересное начинание, между прочим. Ныне под таким интересным начинанием я имею в виду некоторое копошение вокруг Николая Островского, в связи с исполнившимся в сентябре его столетием. Идут разговоры чуть ли не о возвращении пресловутой книги в школьные программы. Во всяком случае, в московских школах объявлен конкурс на лучшее сочинение об этом предмете. По нынешним временам дело вполне возможное: не Сталина реабилитировать, так хоть книгу "Как закалялась сталь".

Умер Николай Островский в декабре 1936 года; значит, всех лет его жизни было тридцать два. Герой и должен умирать молодым. А Николай Островский был герой - независимо даже от того, что сделала из него советская пропаганда. Мальчишка, в шестнадцать лет пошедший на войну и тяжело раненный в голову, что и стало причиной всех его дальнейших бедствий, - конечно, уже заслуживает уважительного к себе отношения. Но из Островского сделали миф. Под именем Павла Корчагина он стал уже не просто одним из многочисленнейших бойцов гражданской войны, а мифическим ратоборцем, Ахиллом. Скорее даже Филоктетом, сделавшим лук для Ахилла, что и помогло ему преодолеть боль, причиняемую собственной раной. Вот такой лук большевики сделали из инвалида Островского. Лук звенит, стрела трепещет.

Я говорю так, будто все знают о ком и о чем идет речь - потому что знаком с этим сюжетом с самого что ни на есть школьного детства. В седьмом, кажется, классе проходили роман Островского "Как закалялась сталь": о раненом, впоследствии парализованном и ослепшем комсомольце, который боролся до конца и, не в силах держать в руках саблю или винтовку, взялся за перо. Это была собственная жизнь автора, укрывшегося под вымышленным именем Павла Корчагина, ставшего легендарным "Павкой". Он был введен в советский пантеон. И, слов нет, вызывал большую симпатию, чем, скажем, Павлик Морозов, сдавший энкавэдэшникам собственного отца. На Павлика, кстати, не особенно и нажимали: в школе, во всяком случае, не проходили, хотя поэт Степан Щипачев (человек, говорят, приличный) написал о нем поэму.

Недавно пришлось читать в журнале "Огонек", что Павлика Морозова как будто бы в действительности и не было, что это некий собирательный образ, сделанный то ли из беспризорника, шпионившего для чекистов, то ли из какого-то деревенского обсевка, а скорее всего из тех и других: понадобилось героизировать доносительство. Другой Павлик, Павка Корчагин, право же был лучше. Во всяком случае, он существовал - под своим подинным именем Николая Островского. Человек был, инвалид был. Но был ли автор? Вот вопрос, которым невольно задаешься.

"Как закалялась сталь" - это, если угодно, книга о книге: о том, как пишется книга, какими мучениями она создается - в данном случае не просто "муками творчества", а самыми настоящими физическими страданиями. Если твоя жизнь невыносима, сделай ее полезной: этакий Ницше для советского ширпотреба. Герой, создавая книгу, уже парализованный, брал карандаш в зубы. Выразительный образ, конечно. При этом в нем есть что-то цирковое.

Мы сказали: "Как закалялась сталь" - книга о книге. Безотносительно к советской антрепризе, такой жанр существует в литературе, и начало ему положил Андре Жид. Нужно при этом вспомнить, как называлась соответствующая его книга: "Фальшивомонетчики".

Отнюдь не имею в виду бросить тень на реального человека, комсомольца и мученика Николая Островского. Он, повторяю, заслуживает всяческого уважения. Недавно я прочитал, что его книгу любят дети-инвалиды. Одно это заставляет воздержаться от слишком сильных оценок. Вокруг Островского был создан контекст, обязывающий к почтительному отношению. Цирком было другое: этот проект коммунистической пропаганды, коммунистического мифотворчества.

Можно поверить тому, что за неспособностью к другим занятиям некий больной комсомолец пробовал написать что-либо. Сомнительно, что у него из этого получилось то, что мы узнали под титлом "Как закалялась сталь". Но что-то он, безусловно, писал. Скорее всего, друзья-комсомольцы, наблюдая муки Островского, обратились за советом и помощью, как тогда говорили, в центр. А может быть, и сам автор отправил в одно из московских издательств какую-то рукопись с просьбой откликнуться. Центр откликнулся оперативно и умело: использовав действительно впечатляющий образ комсомольца-мученика, не оставившего надежды быть полезным, вокруг этого образа создали некий внятный текст. А потом этот образ и этот текст, как сказали бы сейчас, раскрутили. Раскрутку начал первый человек советской журналистики Михаил Кольцов, напечатав в "Правде" статью "Мужество" - о Николае Островском и его (литературном) подвиге.

Не думаю, однако, что сам Кольцов был причастен к созданию соответствующего текста: он был человек достаточно занятой, причем гораздо более важными делами. Мне кажется, что главной фигурой в создании мифа Островского был Виктор Кин (Суровикин), автор популярного романа о комосомольцах-подпольщиках на дальнем Востоке. Кин долгие годы был корреспондентом ТАСС в Риме и Париже, а потом в Москве был назначен чуть ли не директором крупного всесоюзного издательства. Скорее всего, к нему и попала рукопись Островского в той или иной степени готовности и качества исполнения. Он сообразил, что из этого сырого сюжета можно сделать высоко действенный пропагандистский миф: несомненный знак толковости советского издателя. Главное - инициативность: тогда еще не боялись проявлять таковую товарищи из среднего звена руководства. Так и получалось кое-что; Павка Корчагин явно получился.

Вряд ли Кин один работал над рукописью; скорее всего к Островскому в Сочи была отправлена некая бригада, в рекордные сроки подготивившая требуемый продукт. Кин, скорее всего, осуществлял общее руководство. Главное было - сроки и темпы: увидев, в каком состоянии находится будущий автор, необходимо было торопиться. Книга вышла в 35-м году, а в конце 36-го Островский уже умер.

Я не с потолка взял Виктора Кина: как-то он подходит для исполнителя главной роли в этом спектакле; да и слухи соответствующие ходили, особенно после того, как Кин, репрессированный в конце 30-х, после Сталина был реабилитирован, а роман его переиздан. Да тут еще вдова его Цецилия, вернувшись в Москву из ссылки, проявила активность: печатала в "Иностранной литературе" и "Новом мире" статьи про Италию и, надо полагать, что-то рассказывала в редакциях о своем покойном талантливом муже: судя по ее статьям, дама она была достаточно разговорчивая и тщеславная. Запомнилась одна ее статья мемуарного характера, как раз о годах в Риме и Париже: она обливалась слюной, вспоминая о сладкой заграничной жизни; о том, например, как однажды в театре, стараясь получше его рассмотреть, чуть ли не на колени взгромоздилась к Муссолини, присутствовавшему на спектакле. Неприятная была статья. Классовый подход вопиюще отсутствовал.

Был еще один персонаж, как-то связанный с Островским: некий Семен Трегуб, журналист и вроде бы еще литературный критик; во всяком случае, несколько книг о Николае Островском он написал. Помню, что с некоторых пор в прессе его стали как-то особенно упорно "доставать", а он оскорбленно отбивался. Похоже, что он имел прямое отношение к истории с Островским и как-то неблаговидно ее использовал в собственных целях, за что его и шпыняли. В советской прессе, как и в любой другой, умели и умеют сделать из человека клоуна, ничего прямо как будто не сказав.

Не могу не вспомнить случай, когда я сам догадался о подтексте одной реплики в "Литературной Газете". Некий человек (я помню его имя, но не буду называть) - очень уважаемый в полуподпольных культурных кругах - прорвался в печать: опубликовал в журнале "Театр" статью об актере Хмелеве. В Литературке появилась заметка, где его обвинили в плагиате - большой выписке из ранее изданной книги о Хмелеве другого автора. Эта выписка приводилась: я без труда узнал в ней несколько фраз из статьи Бердяева о Льве Шестове "Философия трагедии". О Бердяеве и Шестове говорить не стали, не желая совсем уж закладывать начитанного автора, но дали ему понять, что не только он к тому времени ознакомился с эмигрантскими подзапретными философами. Тонкая была работа.

Николая Островского раскрутили на все обороты, сумели сделать из него фигуру международно известную. Упоминавшийся Андре Жид был в Советском Союзе как раз в это время, в 36-го году; он посетил Островского. Я видел фотографию, запечатлевшую эту встречу: знаменитый француз с интересом всматривается в лежащего перед ним человека в красноармейской гимнастерке. Кстати, тоже умело выбранная деталь для создания визуального имиджа: не в белую же рубашку с галстуком надо было обряжать инвалида для показа знатным иностранцам (при Брежневе сделали бы как раз так). Смысл гимнастерки: Павка Корчагин продолжает сражаться.

Был в греко-римскую старину (а может еще раньше) некий полководец, заряжавший свои осадные катапульты трупами убитых солдат: до конца их использовал. Восхищение этим сюжетом я обнаружил в одном советском (и очень не плохом) романе.

Мы уже упоминали статью Михаила Кольцова, поставившего феномен в потребный контекст: "Мужество". Но это большевики так дело представляли, такой спектакль разыгрывали. У истории с Николаем Островский есть другой контекст, и не советский уже, а глубоко русский, глубоко, так сказать, дореволюционный. О нем писал великий Андрей Платонов. Статья его в первой, журнальной публикации называлась "Электрик Корчагин". Вот отрывок из этой статьи:



"Когда у Корчагина - Островского умерло почти всё его тело, он не сдал своей жизни, - он превратил ее в счастливый дух и в действие литературного гения (...) И с "малым телом" оказалось можно прожить большую жизнь. Ведь если нельзя жить своим телом (...), то надо превратиться даже в дух, но жизни никогда не сдавать, иначе она достанется врагу".



В 36-м году всё это звучало вполне корректно, не выбиваясь из общего тона. Но нужно знать Платонова, чтобы догадаться, что он имел в виду. Николай Островский - законный персонаж не той книги, которую большевицкие профессионалы написали за него: это персонаж платоновского "Чевенгура". Платонов не мог написать ни единого текста, не блеснув собственной гениальностью. Гениальные слова здесь - "малое тело". Тут прокламируется собственная позиция Платонова, собственное его мировидение и понимание происходящего в России - Советском Союзе. Платонов видел, что в коммунизме происходит иссякновение бытия, что это и есть его подлинная, подноготная, тайная цель. Человека нужно превратить в труп. Но это - предельное задание, недостижимый идеал, так сказать; в том остатке бытия, который допускал коммунизм, наиболее адекватной формой существования становился полутруп. Это максимально возможное приближение к идеалу выражал Николай Островский. Из него делали бойца, не складывающего оружия. Хотя бы и так, - но нужно понять, за что шел бой.

Мао Дзе-дун, призывавший не бояться ядерной войны, говорил, что ради всемирного торжества коммунизма можно положить и шестьсот миллионов человек. Вот язык человека, говорящего правду - выговаривающего правду. В Советском Союзе к тому времени смертоубийственный пыл иссяк; при Хрущеве, а тем более при Брежневе можно было жить спокойной обывательской жизнью, но сама-то жизнь продолжала сходить на нет, пока не обнажила до конца продовольственные полки, то есть непреходящую цель коммунизма: ноль бытия. Коммунистам не нужны были мясо и рыба; нужно сделать некоторое усилие, чтобы понять: им и сталь не была нужна - но шлак.

Помня о всех зигзагах и провалах постсоветского существования, не прекращающихся и сегодня, не нужно забывать и о том, от чего избавилась страна, откуда она ушла: из иррационального существования отрицательных величин, минус единиц. То, что сегодня начинается копошение вокруг Николая Островского, свидетельствует, однако, о неизжитости прежней даже не идеологии, а психологии, причем на верхах. Зарядить катапульту трупом Павки Корчагина хочет начальство, хотя бы и не центровое. Оно так и не поняло, что за пережитые годы изменился даже самый тип комсомольца: что героем времени выступает не инвалид гражданской войны, а начальник комсомольского студенческого стройотряда Михаил Ходорковский. Сейчас в тюрьме он проходит хорошую закалку.

XS
SM
MD
LG