Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Программы - Русские Вопросы


К 50-летию со дня смерти Бердяева

24 марта исполнилось пятьдесят лет со дня смерти выдающегося русского философа Николая Александровича Бердяева. Он однажды сказал о себе: я, наверное, и умру за письменным столом. Так действительно и было; смерть застала его за работой, то есть жил он до последней секунды самой напряженной духовной жизнью. Работая, он курил сигару; так и умер с сигарой во рту. Это обстоятельство вызвало язвительный комментарий со стороны русского церковного клира. Попы, религиозные консерваторы вообще не любили Бердяева. Это не случайно, конечно. И здесь мы сталкиваемся с одним из важнейших сюжетов, относящихся к философии Бердяева. Он сам говорил о существовании некоторого недоразумения, вызываемого им на Западе, где считали его наиболее характерным философом в русской православной традиции, философским выразителем православия. Бердяев отрицал такую трактовку, считал ее недоразумением. И действительно, одна из характернейших черт его философии, его, сильнее сказать, первоначальная философская интуиция выводит его далеко за русские рамки. До определенной степени будет верным сказать, что он вообще мыслитель не очень русский. Или так это выразим: в русскую мысль он внес оглушительно новую ноту. Это его персонализм. Сам Бердяев, проецируя себя на русскую традицию, видел своим предшественником Достоевского, у него он находил то, что сам назвал антропологическим откровением, откровением о человеке. Но персонализм Достоевского, то есть установка на примат личности и свободы, содержится у него только имплицитно, более в гениальном его художественном творчестве, нежели в его религиозно-публицистической проповеди. Об этом тоже писал Бердяев в связи с Достоевским. Он говорил, что не надо брать у Достоевского его "Дневник писателя", в котором его гений сам себе подрезает крылья. Об этом же потом выразительно рассуждал М.М.Бахтин: в "Дневнике писателя" Достоевский монологичен, а в романах своих диалогичен; а истина есть диалог. У Бахтина дается трактовка Достоевского в духе Бердяева, то есть экзистенциалистская интерпретация дана. И это правильно. Бердяев же и был один из основных представителей мирового философского экзистенциализма. Но интересно, что в его жизни и творчестве мы встречаем тот же сюжет, что и у Достоевского. Тот говорил: человек слишком широк, не мешало бы сузить. И он, Достоевский, всячески сужал себя: церковной религиозностью, почвенничеством, монархизмом. Я настаиваю на том, что подобное сужение произвел над собой и Бердяев. Это его социализм. Социалистические симпатии Бердяева имели глубокие, как сейчас говорят, личностные корни, то есть экзистенциальное основание. Это один из важнейших сюжетов, связанный с Бердяевы, с его философией, со всем его духовным обликом. И я буду сегодня говорить об этом - в основном об этом.
Послушаем, как определял сам Бердяев экзистенциальную философию:

Философия типа экзистенциальной ... не объективирует процесса сознания, не отрывает его от субъекта познания, связывает его с целостной судьбой человека. Экзистенциальная философия означает память об экзистенциальности философствующего субъекта, который вкладывает в свою философию экзистенциальный опыт. Этот тип философствования предполагает, что тайна бытия постижима лишь в человеческом существовании.

Последнее слово самое важное и всё объясняет. Экзистенция это и есть существование, в противоположность эссенции, сущности. Сущностная, эссенциальная или рационалистическая философия пытается понять и познать некие общие закономерности бытия, в каковой установке происходит забвение неповторимой личности человека. Самый простой пример - из Льва Толстого, из "Смерти Ивана Ильича" (кстати, все учебники философии начинают объяснять экзистенциализм именно с этого места). Умирающий от рака толстовский герой вспоминает учебник логики, элементарные силлогизмы: Все люди смертны, Кай человек, cледовательно, Кай смертен. Но Кай - это логическая фигура, а я, Иван Ильич или Лев Николаевич, - живой и неповторимый, мое существование, вот эта самая экзистенция противится мысли о смерти как торжестве всеобщего закона. Всеобщность и обязательность мировой закономерности и есть признак порочного устройства мира, несправедливости мира, глухоты бытия к человеку. И экзистенциализм - особенно у Бердяева - переворачивает эту ситуацию, объявляя закономерно существующий мир неподлинным. Но об этом лучше всех скажет опять же сам Бердяев:

Я не верю в твердость и прочность так называемого "объективного" мира, мира природы и истории. Объективной реальности не существует, это лишь иллюзия сознания, существует лишь объективация реальности, порожденная известной направленностью духа. Объективированный мир не есть подлинный реальный мир, это есть лишь состояние подлинного реального мира, которое может быть изменено. Объект есть порождение субъекта. Лишь субъект экзистенциален, лишь в субъекте познается реальность. ... мир подлинно существует лишь в не объективированном субъекте. Уже категория бытия ... есть продукт объективации мысли. Употребляя терминологию Канта, можно сказать, что бытие есть трансцендентальная иллюзия. Первожизнь иная, чем это бытие... Перво-жизнь есть творческий акт, свобода; носительницей перво-жизни является личность, субъект, дух, а не природа, не объект... Моя философия есть философия духа. Дух же для меня есть свобода, творческий акт, личность, общение любви. Я утверждаю примат свободы над бытием.

Как нужно понимать эти парадоксальные, на уровне обыденного сознания, слова? Сам Бердяев предостерегает от понимания этой установки как субъективного идеализма или даже солипсизма, не видящего в мире ничего, кроме индивидуального сознания. Тут сложнее. Объективный мир отрицается не как некая бытийная, физическая реальность, не в моменте своего эмпирического существования, а как ценность. В нем нет правды. Правда - в индивидуальном духе, в личности; вот это и есть бердяевский персонализм (от "персона" - личность. Только здесь, в индивидуальной духовной глубине, раскрывается правда реальности. Реален в ценностном смысле дух, а не мир.
Вот еще одно высказывание Бердяева, важное нам для наших дальнейших целей:

Дух и духовность находятся вне того противоположения субъективного и объективного, общего и частного, родового и индивидуального, которое есть уже продукт объективации. Нельзя переносить на дух признаков, извлеченных из познания объективированной природы. Так происходит натурализация духа. Дух совсем не есть идеальная универсальная основа мира. Дух - конкретен, личен, "субъективен", он раскрывается в личном существовании, в личном (же) существовании раскрывается и конкретно-универсльное в духе. Конкретно-универсальное существует не в идеальной отвлеченной сфере, не в родовом бытии идей, а в личном существовании, в высшей качественности и полноте личного существования. Дух нужно понимать прежде всего персоналистически. ... основной признак духовного царства, что в нем нет родового, массового, коллективного, что в нем всё индивидуально лично и вместе с тем конкретно-универсально, соединено. Это и значит, что царство духа есть царство свободы и любви. Дух наиреальнейшая реальность, потому что субъективно-личное реальнее объективного, объектного. Когда признают сущим лишь сообразное с универсальными законами разума, то встречаются не с сущим, а лишь с мыслимым.

В последних словах - объяснение того, что Бердяев называет объективацией, дурным выбрасыванием вовне истины мира. Объективация - это давно известный процесс, который в старину называли гипостазированием понятий, то есть приданием понятиям, мысленным концептам статуса вне нас лежащей реальности. Потом это назвали отчуждением и дали даже социологическую трактовку такового (Маркс, в этом пункте очень ценимый Бердяевым). Законом мира стали называть то, что является плодом человеческой мысли и активности. Подверглась отчуждению, объективации сама реальность человеческого творческого акта. Разоблачив эту иллюзию, эту иллюзорную объективацию, мы выходим к истине бытия, мира, существования как свободной творческой воли человека.

Вот, пожалуй, в моей жалкой подаче, основная мысль философии Бердяева. Описание дано, теперь очередь оценки. Но я не имею нескромного намерения дать чисто философскую оценку философии выдающегося мыслителя. Меня интересует другое, и простейшее: посмотреть, выдержал ли Бердяев в полноте своего творчества эту основную философскую интуицию. Чтение разного рода литературы, а также собственный скромный опыт убедили меня в важности поиска противоречий у любого автора, в любой концептуальной системе. Где замечается противоречие, там находится самое интересное. Открывается глубинное в человеке, вот эта самая его экзистенция; или, как сказал бы Достоевский, человек со всеми его почесываниями. И тогда выясняется, что универсально-конкретное в человеке чаще всего выступает то ли сублимацией, то ли компенсацией эмпирически-конкретного в нем. Мы начинаем понимать, какой жизненный мотив стоит за тем или иным творчеством. Это и есть путь к экзистенции, проникновение в экзистенцию, то, что Сартр назвал экзистенциальным психоанализом.

Мне известны три опыта самого Сартра в этом жанре: книги о Бодлере и Жене и собственная его автобиография "Слова". И вот что интересно. Все трое получились абсолютно идентичными в этом анализе: что Шарль Бодлер, что Жан Жене, что сам Сартр. Общая их проблема: сознание своей неподлинности, приводящее к сложной игре масок и идентификаций. И, натурально, поиск подлинности. Я ни в коем случае не хочу сказать, что Сартр спроецировал на своих персонажей собственные проблемы и комплексы; может быть, тут что-то действительно подлинное увидено. И вспоминая Бердяева, приходишь вот к какой мысли: неподлинность человека это и есть залог его потенциальной высоты, человеческий изъян может стать двигательной силой творчества, духовного подъема. "Почесываясь", то есть бередя свои раны, человек приближается к Богу. Как феноменологическое описание экзистенциального опыта, это трудно оспорить. Но тут возможны и метафизические предположения: а может быть, таков замысел Бога, в чем утверждает феномен христианства, явление Бога распятого и страдающего; может быть, только таким людям, людям с изъяном, открывается истина? Может быть, Бог таким образом играет в кости? Выбрасывает чет и нечет? Может быть, "нечет" - дисгармония, нескладица, несчастье - и есть королевский - нет, Божественный - путь к истине?

Это опять же экзистенциальная тема, острее всего явленная у Киркегора. Здесь мне хочется процитировать кое-что из статьи Бердяева о книге Льва Шестова о Киркегоре. Тезис Шестова: Бог может сделать бывшее небывшим и вернуть Иову его волов и сыновей, Сократу жизнь и Киркегору Регину Олсен. Только такая ситуация могла бы оправдать веру в Бога как всемогущее существо, стоящее выше мировой закономерности, закономерности разума. Разум у Шестова - это древний змий, соблазнивший человека познанием и лишивший его Рая. Бердяев по этому поводу высказался так:

Но почему Лев Шестов так уверен, что Бог ... хочет вернуть Регину Олсен Киркегору и дать принцессу бедному мечтательному юноше? А может быть Бог этого совсем не хочет и предпочитает, чтобы Киркегор лишился невесты, а бедный юноша не получил принцессы?.. Бог не есть исполнение человеческих желаний. Бог, вероятно, что-то совсем другое. Да и вопрос о желаниях сложен. Один бедный юноша мечтал о принцессе. Об этом Лев Шестов тысячу раз повторяет в своей книге и на этом строит свое богопознание. Но ведь есть другой бедный юноша. Он мечтает о познании тайн бытия или о научных открытиях тайн природы. ... Очень возможно, что это не змий, не необходимость, не разум и знание, не Гегель, а Бог лишил Киркегора Регины Олсен. Я даже позволяю себе думать, что может быть это не так уж плохо. Регина Олсен, вероятно, была самой обыкновенной мещанкой, и при счастливой семейной жизни Киркегор может быть произносил бы добродетельные пасторские проповеди и писал бы банальные богословские книги, но мы не имели бы его гениальных творений, и Лев Шестов не имел бы случая написать о нем прекрасную книгу.

Вот вопрос, который, может быть неожиданно для самого Бердяева, стал главным вопросом нашего времени, американского века: что важнее - прекрасная книга или счастливая, по крайней мере комфортная жизнь? И ответ на этот вопрос отнюдь не очевиден.

Прежде чем попытаться ответить на указанный вопрос, хочется привести еще кое-какие слова Бердяева, предельно точно формулирующие его понимание трагедийности духовной жизни, о трагедии и страдании как пути духовного возвышения. Это из книги "Дух и реальность" середины тридцатых годов:

Духовность в этом мире всегда остается связанной с опытом страдания, с противоречиями и конфликтами в человеческом существовании, со стоянием перед фактом смерти и вечности. Существо вполне довольное и счастливое в этом мире, не чувствительное к злу и страданию и не испытывающее страдания, совершенно бестрагичное, не было бы уже духовным существом и не было бы человеком. ... Не оптимистическое, а пессимистическое чувство жизни говорит о высшем достоинстве человека и о его призванности к вечности. Не телеологическое понимание мировой жизни, которое всюду видит целесообразность, показывает существование иного мира и Бога, а именно то, что мир во зле лежит и полон страдания. Если бы всё стало целесообразно в мире, исчезли трагические противоречия жизни и не было бы больше страданий, то у человека исчез бы дар трансцендирования самого себя, подъема к трансцендентному.

То есть, еще раз, духовная деятельность, свобода, творчество выступают как бы следствием земных страданий, несчастий, нехваток - бедности жизни, а не ее богатства ( не в материальном смысле, конечно). И залог существования лучшего мира - в самом факте этой свободы, духовности, творчества. Бердяеву к тому же отнюдь не чужда мысль о творчестве как игре избыточных человеческих сил, творчество возникает не только от нужды и несчастия, но и от этой переполненности витальными силами. Таков был Ренессанс. Но Бердяев, опираясь главным образом на русский опыт, поневоле делает эмфазу на вышеуказанном понимании культурного творчества, ибо как раз русским свойствен такой тип переживания мира и творческой деятельности. Одно исключение знала Россия, которое так и осталось исключением, - Пушкин, этот, по словам Бердяева, единственный в России ренессансный человек.

Высшую культуру, самую способность человека к творчеству, духовную его деятельность не объяснить как эпифеномен материального мира или следствие исторического прогресса. Как раз прогресс, и материальный прогресс сильнее всего, ведет к иссякновению творчества в мире, к замене высокой культуры цивилизационным комфортом. И вот тут начинается тема, на мой взгляд, наиболее важная для оценки Бердяева - для сегодняшней его оценки.

Надо присмотреться к противоречиям Бердяева, чтобы выйти, как обещалось, к интимному пониманию его проблематики. То, что я уже цитировал, - это в сущности метафизическая возгонка некоторых основных для него проблем. Нужно вернуться к вопросу о бедном юноше. Это и есть у Бердяева вопрос о социализме.

Но сначала укажу на одно противоречие у Бердяева, которое буквально вопиет к небу и настоятельно требует объяснения. Уже в конце жизни он написал книгу под названием "Русская идея". Она многократно издавалась в самое последнее время и хорошо известна в России, поэтому я не буду касаться конкретных ее сюжетов. Напомню только основную мысль этой книги: в опыте коммунизма Россия трансформирует основную свою духовную установку - поиск целостной правды в общественной жизни, созидание совершенного, религиозно оправданного строя жизни. Коммунизм - трансформация русской религиозности, и этим являет, так сказать, благородное свое происхождение. Другими словами, коммунизм лучше, чем буржуазный комфорт, потому что тот отводит от Бога самой атмосферой земного преуспеяния, а коммунизм, ввергая в лапы дьявола - а этого Бердяев и не думает отрицать, - тем самым оставляет человека в религиозном поле. Получается, что от дьявола ближе к Богу, чем от буржуа, и Россия в своем прохождении через коммунизм большие имеет шансы на конечное спасение, чем буржуазный, самодовольный, сытый и пресыщенный Запад.

Эта трактовка русской истории ХХ века очень многих может соблазнить, да и соблазняет в нынешней посткоммунистической России. "Русская идея" Бердяева - неверная книга, это соблазн и прельщение. И вот что главное: она находится в вопиющем противоречии с самим духом его философии, с его персонализмом. Я приводил уже его слова о духе как реальности, существующей исключительно в личности, в субъекте. Пафос Бердяева - в отрицании объективного духа, дух всегда и только персоналистичен. Здесь пойнт Бердяева. И исповедуя такую философию, нельзя говорить о русской идее, - это и есть объективация духа, против чего Бердяев всю жизнь восставал и воевал. В книге "Русская идея" он предал собственную философию. Почему он на это пошел?

Здесь - главный вопрос психологии его творчества: вопрос о социализме. Социализм Бердяева, его левизна - психологического происхождения. Как всегда, на этот вопрос помогает ответить он сам:

Я думаю, что в основе социализма лежит глубочайшее разъединение людей, человеческого общества, человеческой общественности, та одинокость человеческая, которая является выражением индивидуализма. Социализм есть обратная сторона глубочайшей человеческой разобщенности. Ужас от своей покинутости, покинутости и предоставленности своей судьбе без всякой помощи, без всякого соединения с другими людьми и побуждает к принудительному устроению общественной жизни и человеческой судьбы. Это указывает на то, что социализм рождается на той же почве, на которой рождается индивидуализм, что он есть также результат атомизации человеческого общества и всего процесса истории. Если пафос Ренессанса был подъем человеческой индивидуальности, то пафос социализма - образование нового, механического коллектива, подчиняющего себе всё, направляющего всю жизнь по своим путям, для своих целей. Возникновение такого коллектива на почве атомизированного общества означает конец Ренессанса и начало новой эпохи в жизни человеческого общества.

Итак, социализм для Бердяева - опыт и способ преодоления одиночества. Одиночество часто становилось темой его философской рефлексии; напомню, что его книга "Я и мир объектов" имеет подзаголовок: "Опыт философии одиночества и общения".

Думаю, что не ошибусь, если укажу как на источник этого бердяевской мысли на статью В.В.Розанова "В чем же смысл борьбы века?" Это рассуждение Розанова о социализме в связи с деятельностью и писаниями Льва Тихомирова - знаменитого в свое время ренегата социализма, проделавшего головокружительный и не лишенный значительного интереса путь от участия в террористической организации "Народной Воли" к отчетливому, теоретически обоснованному монархизму. Тихомиров вообще интересная фигура, в его работах о социализме есть удивительные прозрения, он знал этот мир, этот тип личности - социалиста - изнутри. Он, кажется, первым высказал мысль о социализме как инстинкте смерти. Но это уже, что называется, метапсихология, нас же сейчас интересует психология индивидуальная, человеческая, слишком человеческая. И вот что говорит по этому поводу Розанов в указанной статье. Он говорит, что сущность и установку социализма можно вывести из библейского сюжета, из слов Бога об Адаме: "Не хорошо человеку быть одному", после чего Бог создал Еву. Источник социалистической психологии - некая обделенность, но не столько материальная, сколько иного характера. Человек ищет в социализме жизненного общения, которого он по тем или иным причинам лишен, - как был лишен Киркегор Регины Олсен. На одном полюсе это лишение и страдание может породить высокую философию, как у Киркегора, на другом - экстремистское социальное действие, вдохновляемое тем строем чувств, который Ницше называл "рессентимент" - комплекс ревности, зависти и злобы. Бердяев же в этом отношении интересен тем, что он явил понимание и как бы симпатию к обоим этим выходам из экзистенциальной человеческой ситуации. И это объяснялось более всего не столько широтой его мысли, сколько эксцентричностью его психологического опыта, сюжеты которого я не буду эксплицировать, памятуя юбилейный характер сегодняшней передачи.

Но остается вопрос, выходящий далеко за рамки индивидуальной психологии Бердяева, да и кого-либо еще. Это уже упомянутый вопрос о прекрасных книгах и счастливой жизни, поставленный Бердяевым в цитировавшейся статье о Шестове. Это действительно вопрос века - американского века, как я сказал. Как Америка не то что решает, а снимает этот вопрос? Она это делает совсем не намеренно, вне какой-либо сознательной установки. Дело в том, что время радикально переменилось. Мы вступили в эпоху массового общества, переживающего к тому же ситуацию демографического взрыва. Изменился масштаб проблем, необыкновенно укрупнился. И проблемы стали элементарными, без решения коих, однако, человечеству грозит просто-напросто физическая гибель. Нужно накормить миллиарды голодных, привить им элементарные знания, да просто прививки сделать от заразных болезней. На утонченную духовную деятельность у человечества сейчас просто нет времени, а тем, у кого время для этого есть, не найти сейчас аудитории. Вот какие простые, грубые, можно сказать вульгарные факты стоят за пресловутой трансформацией культуры в цивилизацию. Но от этих фактов никуда не денешься. Что же касается более тонких фактов, вроде проблем, переживавшихся Киркегором с Региной, то ведь и тут цивилизация обнаружила способ открыть этот ларчик: в век психоанализа подобные страдания просто невозможны, они разрешаются несколькими сессиями на кушетке психоаналитика. Происходит то, что и всегда происходило: меняются времена, бежит время, уносящее в своем потоке многое из того, без чего вчера казалось невозможным жить.

Лучшее, что мы может сегодня сделать с Бердяевым и для Бердяева, - это сохранить его в культурной памяти как некую антикварную ценность. Учителем и пророком он быть уже не может.

XS
SM
MD
LG