Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Программы - Русские Вопросы


Белый мусор на свалке истории

Недавно на конференции в Лас Вегасе, посвященной теме "Русская культура на распутье", я встретился с профессором Дартмутского колледжа и известным поэтом Львом Лосевым, который, в свою очередь, недавно вернулся с подобной же конференции о русской культуре из Южной Кореи. Лев Владимирович рассказывал поразительные вещи об этой стране, и самое главное, что поразило, - это бум русистских исследований в этой стране. Он говорил, что Южной Корее действует сейчас сто восемнадцать кафедр, изучающих русский язык, русскую литературу, русскую культуру вообще. В то же время в Японии, например, русистские исследования вроде бы сокращаются (в Соединенных Штатах уже давно). Это парадоксальное явление, и у меня нет сейчас ему объяснений. Можно разве что предположить, что Южная Корея, будучи страной культурно несамостоятельной, ищет культурные ориентиры, не желая обращаться к опыту Японии (с которой у нее исторически сложились сложные отношения); что же касается Запада, Соединенных Штатов в частности, в качестве культурной парадигмы, то этот ориентир, пожалуй, слишком хорошо известен в нынешних странах Юго-Восточной Азии. То, что последнее слово западной цивилизации там воспринято, сомнению не подлежит; главное доказательство - экономический бум, имевший там место. Этого, видимо, показалось мало, да и с бумом нынче начались трудности.

Но эти соображения, только что мной высказанные, я не считаю к чему либо обязывающими - относительно самой Южной Кореи: это именно и только предположения. Интересней поставить вопрос шире, и, не гоняясь за конкретной точностью, требующей специальных знаний о Корее, Таиланде или Сингапуре, пуститься в открытое море философствования, тем отличающееся от прочих открытых морей, что прямой физической опасности для путешествующих оно не представляет. Я это говорю к тому, что у меня в руках - непосредственный опыт таких рассуждений. Л.В.Лосев встретился в Южной Корее с московским ученым Александром Панариным, который передал ему для меня текст своего выступления на этой конференции. Доклад его называется "Двуполушарная структура мира: смысл дихотомии Восток - Запад". Александр Сергеевич Панарин - человек, на которого я давно обратил внимание; посвятил ему две радиопередачи из этого цикла (сам он сказал Лосеву, что таких передач было шесть). Шесть не шесть, но третью делаю с удовольствием. Панарин - серьезный ученый, к тому же пишет он хорошо: глубоко и в то же время внятно. Он вроде бы считается политологом, но я бы поднял планку: назвал бы его скорее культурологом-историософом, размышляющим о предельно широких, буквально глобальных темах мировой культуры. С этими размышлениями я далеко не всегда согласен. Панарин - антизападник, но в более тонком, углубленном, обогащенном смысле, чем тот, который дает традиционная русская дихотомия западничества и славянофильства. Противопоставляя Западу Восток, он имеет в виду отнюдь не Россию, как славянофилы, а именно Восток в его целостности - как мир, в котором возможно выработать альтернативную западной модель культуры.

Главное мое ему возражение (думаю, что не только мое): а нужно ли такие альтернативы вырабатывать? Тут имеет место довольно забавное явление: на самом Западе давно уже и всерьез интересуются именно такими альтернативами, потенциально коренящимися в восточной традиции; да и основные мысли самого Панарина почерпнуты им из соответствующей западной литературы, чего он и не думает скрывать. В то же время Восток интересуется как раз Западом и видит в нем всяческие образцы для себя.

Но об этом поговорим позднее. Теперь же предоставим слово самому А.Панарину. Вот тезисные положения его доклада на конференции в Сеуле:

Победа Запада в холодной войне воспринята адептами либеральной идеологии едва ли не как конец Востока - как крушение последней преграды на пути окончательной вестернизации мира. Принимается, как само собой разумеющееся, что незападный мир должен освободиться от своей идентичности, целиком открыться внешнему влиянию, покончить с химерой национального суверенитета и государственности. Что же касается Запада, то он здесь выступает не как особый культурный мир наряду с другими мирами, - а как воплощенная общечеловечность, с такими нейтральными атрибутами, как всеобщая рациональность, общечеловеческий интерес, права человека и т.п. Словом, либеральная идеология ведет себя так, как будто не существует и в помине новых культурологических открытий, связанных с осознанием специфической культурно-цивилизационной обусловленности западного либерализма, сциентизма и экономикоцентризма. Новейшая культурологическая мысль давно уже пришла к выводу, противоположному просвещенскому натурализму: об уникальности феномена Запада, порожденного сочетанием редко встречающихся условий и факторов, носящих не долгосрочный, а краткосрочный характер.

Сразу же отмечу принципиальную неточность автора - собственно, им самим, так сказать, неосознанно опровергнутую: эта неточность - в отождествлении западной политики и, если угодно, либеральной идеологии как таковой с Западом вообще. Мы уже говорили об этом: та новейшая культурологическая мысль, на которую ссылается Панарин, настаивающая на уникальности, единичности, необобщаемости западного опыта, - она же на Западе и родилась, и Панарин, повторяю, прекрасно знает это. Не стоит западную историософскую мысль сводить к легковесной статье Фукуямы о конце истории. Запад отнюдь не монолитен в своем противостоянии Востоку: противостоянии не в смысле конфликта и борьбы, а соположения культурных принципов. Удар по так называемому европоцентризму, причем удар едва ли не окончательный, нанес еще Освальд Шпенглер своим "Закатом Европы", вышедшим в 1917 году.

Две основных черты западной модели культуры, делающей ее далекой от универсального совершенства и общечеловеческого значения, выделяет Панарин. Первая - это известный Прометеев комплекс Запада: представление о возможности для человека построить искусственный, техногенный Космос взамен природно-органического. Это идеология цивилизации как технологической экспансии, опасности которой описали еще в сороковых годах Адорно и Хоркхаймер. Панарин пишет об этом так:

Статус природного начала в глазах западного человека необычайно понизился. Самое пикантное состояло в том, что этот процесс принижения природного в пользу сконструированного затронул и самого человека, природная ограниченность которого стала предметом безжалостной технологической иронии. Круг замкнулся: предельная гордыня Прометеева человека, завершилась предельным самоуничижением и самоотрицанием человека как рудимента архаичного природного мира.

Дальнейшее развитие самой западного типа цивилизации, нынешнее ее положение, столкнувшее с такими явлениями, как возможность экологической катастрофы, или новое именно научное понимание ограниченности и конечной бесперспективности научно-технологических методов в бытийно-космическом масштабе, привело эту цивилизацию к кризису самосознания. Панарин:

В тот самый момент, когда техническая цивилизация созналась в своей неспособности продублировать природную среду, заменив ее искусственной, ноосферной, ей приходится признать всю серьезность экологических предостережений и невозможность экстраполировать сложившиеся тенденции технической цивилизации на отдаленное будущее. Если заменить природную среду нельзя, то ее необходимо сберечь, а для этого остановить экспансию технической цивилизации и преобразовать ее поведение на каких-то новых началах. Речь идет о чем-то значительно более радикальном, чем частичное улучшение технологий и снижение энергоемкости производства. Человечеству требуется новый глобальный социокультурный импульс, качественно отличный от генетических программ западной Прометеевой культуры. Откуда почерпнуть его?

Здесь и обнаруживается скрытый онтологически-антропологический смысл "биполушарного" строения человечества как социокультурной систему, разделенной на Восток и Запад. С глубокой древности сложилось специфическое разделение труда, при котором Запад выступал поставщиком инновационных технологий (в том числе социальных), а Восток - духовных инициатив надэмпирического, неутилитарного характера.

Дальнейшее, надеюсь, понятно: дихотомический маятник качнулся в другую сторону, и сейчас приходит пора - торжественнее сказать - наступает эпоха Востока. Хочу только словами автора дать характеристику второго принципиального отличия Запада от Востока, второго, буквально, порока современного Запада, о котором пишется следующее:

Вторая проблема Запада касается разрушения духовной Среды - иссякания морально-мотивационных источников поддержания социального порядка. Задача снять эту проблему опять-таки возлагается на научно-технический прогресс: чем более расслабленным и равнодушным становится человек, тем разностороннее должно становиться усердие техники, избавляющей его от труда и других забот. По-видимому, историческая программа технической цивилизации состоит в том, чтобы превратить человека в неангажированного потребителя, избегающего всего того, что чревато риском, жертвенностью или воодушевлением. И главной мишенью этой профилактической работы по дезактивации человека является историческое творчество - сфера, где "архаика" героического и жертвенного затребована как ни в какой другой. Однако надо уж очень плохо разбираться и в природе человека, и в характере исторического процесса, чтобы приветствовать иссякание дефицитнейшей из всех космических энергий - энтузиазма.

Мысль уважаемого докладчика ясна. Прежде чем представить ему кое-какие возражения, сделаем перерыв.

Альтернативы Западу обозначены Панариным известные: созерцательный буддизм с его принципом иерархичности и святости всего живого, витальный активизм Латинской Америки, карнавальный дух негритюда. Японию Панарин не одобряет: ее успех - это успех эпигона, продавшего духовное первородство за чечевичную похлебку прогресса (это его подлинные слова). Но как всё это будет работать - неизвестно, тем более, что сейчас работает не совсем удачно. Скажем, жизнерадостное латиноамериканское мировоззрение породило такую проблему, как двенадцать миллионов беспризорных детей в Бразилии, которых начали кое-где попросту отстреливать. Интересно, что Панарин не сказал ни слова об арабском Востоке и Исламе, об их возможном вкладе в альтернативную парадигму цивилизации. Это не значит, конечно, что там альтернатив не имеется. Но ведь вот с чем приходится иметь дело: с экстремистской политикой, а не с культурными вариантами. И не только в мире ислама, конечно, - я уже говорил о проблемах Бразилии. Но возьмем тот же арабский Восток. Тут в наличии мусульманский фундаментализм и Саддам Хуссейн в Ираке. Приходится сталкиваться с такими фактами, как массовое убийство туристов в Египте или угроза бактериологического террора со стороны Ирака.

Такие и подобные факты, число которых можно легко умножить, показывают коренной недостаток самой методологии, используемой А.Панариным: он рассуждает слишком крупномасштабно, за лесом не видит деревьев. Это недостаток философского мышления вообще. Не раз и не два в своем докладе он говорил о том, что нужна радикальная смена культурных моделей, альтернативные парадигмы. Против слов "парадигма" или "альтернатива" возражать не приходится, - вызывает возражение другое слово: радикальный. Не нужно ничего радикального. Нужно решить, как на время обуздать Саддама или как приучить темпераментных бразильцев пользоваться презервативами. Вот ведь какие реальные задачи стоят перед человечеством. И еще одно слово у Панарина вызывает сомнение, вернее не само это слово, а мысль, за ним стоящая: об энтузиазме как дефицитнейшем материале истории. Вот уж в чем никогда дефицита не было, так в этом! Этого материала, наоборот, наблюдался избыток на всех этапах мировой истории. У хомейнистов в Иране сколько угодно энтузиазма. Может быть, прогресс - если всё еще можно употреблять это сомнительное слово - в том только и состоит, что человечество постепенно трезвеет и начинает ориентироваться не на моральный энтузиазм, а на прагматический расчет. И дай Бог, чтоб этот процесс не прекратился, а нарастал и ускорялся.

А насчет того, что современный мир становится, уже стал полицентричным говорят уже не только высоколобые западные культурологи, но и вполне приземленные политики, среди которых далеко не все считают, что Соединенные Штаты должны или могут на вечные времена сохранять свою роль образчика и гаранта мирового порядка. Не здесь центр проблемы, затронутой в докладе А. Панарина.

В номере Нью-Йорк Таймс Мэгэзин от 30 ноября появилась статья, неожиданно давшая очень интересный комментарий к рассуждениям русского культуролога и вообще к проблеме мультикультурализма и полицентризма. Она называется "Быть белым", автор Маргарет Талбот. Статья посвящена наимоднейшей сейчас в Америке теме академических исследований - Уайтнесс Стадис: наука о белых. Статья сопровождается фотографиями ученых (скажем сдержаннее - исследователей), ставших наиболее заметными в этой области. Действительно, некоторых из них трудно не заметить, причем в буквальном, визуальном смысле. такова Дженнифер Ридер, портрет которой помещен первым. На нас глядит совсем еще молодая женщина в громадной ковбойской шляпе из синтетического материала, из под которой до пояса светлые волосы. На ней белая майка, не с короткими рукавами, как обычно в Америке (т.н. ти-шорт), а действительно майка, с картинкой какого-то вроде бы тропического пляжа с пальмой, морем и небом немыслимых цветов, причем сама майка уже и не майка, а как бы нижняя женская рубашка, комбинация, из-под которой торчат черные бретельки, или, как сказал бы Солженицын, поворозки, лифчика. Черные в обтяжку джинсы на рваном ремне. Голые руки и шея испещрены татуировкой. На пальцах множество колец и так называемые архитектурные, то есть искусственно удлиненные, приклеенные ногти. Дженнифер Ридер преподает в чикагском Институте искусств - преподает вот эту самую науку о белых, но не под своим именем, а под псевдонимом Уайт Трэш Гёрл, ею самом придуманном. Уайт Трэш - белый мусор - словечко в Америке для обозначения опустившихся белых, людей, так сказать, пренебрегших бременем белого человека. Понятно, что оно возникло и было значимым в контексте расовой напряженности. Смысл нынешних Уайт Стадис в том и заключается, что они этот контекст хотят уничтожить, но парадокс в том, что тем самым он подчеркивается, обостряется, как сказал бы Шкловский, остраняется.

Вот что говорит один из представителей этой новой академической дисциплины - человек со странным именем Ноэл Игнатьев:

Существует юношеская культура, культура наркотиков, культура чудачеств, не говоря уже о многообразнейших этнических культурах. Но нет и не может быть такого предмета, такой реальности, как белая культура. Если бы не было привилегий, свойственных, или завоеванных, или узурпированных белыми, вообще невозможно было бы говорить о белой расе и белой культуре. Такой признак стал бы столь же бессмысленным для культурной идентичности, как, скажем, большие ноги. Необходим белый аболиционизм.

Этот же Ноэл Игнатьев выпускает журнал под титулом "Расовый предатель", лозунг которого - "предательство белых - преданность человечеству".

Ноэл Игнатьев считается экстремистом даже среди этих эксцентриков. Но генеральная идея "белых исследований" более или менее ясна. Они противники, можно сказать, враги представления о культуре как образовании, структуре, построенной на идее единой, всеобщей и общеобязательной нормы. Грубо говоря, мультикультуралисты (хотя, как явствует из статьи Маргарет Талбот, с идеей мультикультурализма у них сложные отношения). Они сочли политически корректным в век многообразных культурно-этнических исследований в это же поле включить и белую культуру, культуру белых людей. Исследования, к примеру, африканской культуры строятся на том, что она создает систему знаний и ориентаций, могущую существовать и работать, не задумываясь, скажем, скажем, о философии Платона и созданной ею традиции. Получается, что любая этническая культура автономна, и не только этническая, но и групповая. Феминистки, скажем, сочтут мужским шовинизмом, если им сказать, что Шекспир значительнее Джейн Остин.

Трюк заключается в том, что культуру подменяют субкультурой, но сохраняют за последней наименование культуры. И вот если в логику этого трюка поставить белую культуру, тогда понадобится Шекспира заменить даже не Джейн Остин, а Дженнифер Ридер - уайт трэш гёрл. Увидеть белых меньшинством, а не носителями общекультурных норм - это и значит понизить планку, элиминировать потребность в высших ценностях, ибо нет ничего высшего и низшего: есть только многообразие вне оценок.

Этому убеждению носителей новой академической моды противоречит тот самый парадокс, который они хотят сделать нормой суждения: невозможно белую культуру рассматривать и изучать как этническую или групповую. Делая это, они, защитники идеи культурного паритета, невольно подтверждают то, что вслух отрицают: высоту белой культуры. Ведь нельзя же в самом деле носительницей и истолковательницей таковой считать Джениффер Ридер с ее ногтями и поворозками. Получается Пушкин не как автор "Медного всадника", а как герой анекдотов Даниила Хармса. Шекспира и Платона не вводят в культурный контекст именно потому, что, будучи туда введенными, они сразу же делают ясным, кто есть кто.

Что же изучается взамен высокой культуры? Темы превалируют такие: мироощущение белого человека, выросшего в атмосфере черного пригорода Детройта; социальная география трейлерных парков в Америке; психология белого подростка - любителя стиля хип-хоп и прочее в том же роде. Трейлер - это дом на колесах: вид жилища, особенно излюбленный людьми из породы "уайт трэш". Но почему при этом не считается репрезентативным белым, скажем, подросток, растущий в загородном доме и любящий Брамса?

Понятно, что такой сдвиг в сознании - я не побоюсь назвать его болезненным - вызван остротой расовой проблемы в Америке, помимо всяческого мультикультурализма. Людям социально чутким, социально, можно сказать, совестливым становится стыдно быть белыми. Этот тот же строй эмоций, который в свое время определял поведение русской интеллигенции и создал идеологию народничества: если мужика порют, то почему бы не пороть и меня? Это ведь не гипербола, искусственно сконструированная, а подлинные слова Константина Дмитриевича Кавелина. Этот строй мысли и чувств Николай Бердяев назвал народническим мракобесием. Он определил тот погром культуры, который был произведен в России большевиками.

В Соединенных Штатах до этого, надо полагать, не дойдет, ибо тут хорошо понимают как неизбежность подобной ситуации, так и ее тупиковость. Автор статьи о "белых исследованиях" в Нью-Йорк Таймс Мэгэзин Маргарет Тэлбот пишет в заключение:

Самый ажиотаж, создавшийся вокруг белых исследований, делает их внутренне некритичными и мало сознающими сложность собственного предмета. Не видят вопросов, неизбежно при этом возникающих. Какая, например, общественная польза будет в том, если повышенное самосознание белых приведет к раздуванию их расовой гордости? Или почему, если требуется белый аболиционизм, нужно в то же время сохранять самосознание черных? Если белый значит имплицитный расист, а черный - только ответ на этот расизм, то не есть ли это черный национализм, по-другому сформулированный?

В конце концов, трудно решить, что означает белое самосознание для его нынешних исследователей. Постоянным рефреном их рассуждений является мысль о том, что раса - не биологический факт, а социальная конструкция. Но вкладывая столь пылкую энергию в тему о расовых категориях, они тем самым невольно способствуют их увековечиванию.

К этому я хочу добавить только одно, один вопрос задать: каким образом можно раздуть расовую гордость белых, низведя их до статуса мусора?

Нельзя культуру - любую культуру сводить к этносу, к этническим или групповым особенностям, подменять культуру субкультурами, как уже было сказано, - после чего объявлять первую механической суммой вторых, причем слагаемые этого уравнения считать равновеликими. Тут вспоминается мыслитель почище Дженнифер Ридер и Ноэла Игнатьева - Леви-Строс. В сущности это от него, от его структурной антропологии пошла идея мультикультурализма, это ведь он доказывает, что философия Бергсона ничем не отличается от мифологии индейцев сиу. Но вот в одной своей статье он обнародовал некую деталь, поставившую под сомнение всю его идеологию - поскольку ее можно извлечь из его теории. Он написал, что африканцы ненавидят самое слово "антропология", считают его расистским, - и категорически отказываются ею овладевать, проводить полевые исследования в собственной среде. Другими словами, они не хотят видеть себя так, как видит их Леви-Строс, они хотят себя видеть такими, как сам Леви-Строс.

Подобный курьез произошел с нашим другом Генисом, когда, будучи в Японии, он начал развивать мысли, изложенные им в книге "Вавилонская башня", - мысли того же порядка, что у Панарина: о Востоке на Западе. Японцы сказали ему: "О чем вы говорите, мистер Генис? Нам обрыдла восточная мудрость, мы только и думаем о том, чтобы окончательно вестернизироваться".

Что же касается южных корейцев, которым Александр Панарин представил обсуждавшийся доклад, то, несмотря на все их тяготения к России, за деньгами они пошли в Международный валютный фонд. Полагаю, что эти деньги - в основном западного происхождения. Решитесь ли вы назвать 55 миллиардов долларов белым мусором?

XS
SM
MD
LG