Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Письма русского путешественника из Греции


Предыдущая часть

В самолете Нью-Йорк - Афины почти всех звали, как нас с женой - Александрами и Иринами.

Тезки, надо сказать, и вели себя по-русски. Шумно воспитывали детей, охотно выпивали, простодушно флиртовали со стюардессами, в неположенных местах курили, во всех остальных толпились. Но главное - зычно беседовали друг с другом.

Греческая речь чем-то неуловимым близка нашей. С точки зрения лингвистики - это чепуха: фонетика у них настолько чужая, что непривычные ударения даже международные слова делают неузнаваемыми. И все же то и дело в уличном гвалте мне чудились слова родной речи, причем часто неприличные.

Иногда так оно и было. Греция забита соотечественниками, которые как и мы, пребывают в уверенности, что за границей их понимать некому.

Чаще всего русские встречаются в музеях и на базарах. Не исключено, что это одни и те же люди. Когда-то в Риме, по дороге в Америку, мы делали то же самое. Да и торгуют они хорошо знакомым эмигрантам товаром: фотоаппараты, мельхиоровые половники, утюги, мясорубки. Весь этот ностальгический скарб помечен элегическим клеймом "Сделано в СССР". Осколки империи.

Попадаются, однако, и полезные вещи. Например, ложка с дырочками - пену с супа снимать. Очень удобная штука. Я две купил и на каждой знак качества.

С греческим алфавитом - та же история, что и с устной речью: заглавные буквы - родная кириллица, зато строчной шрифт как учебник сопромата.

Эта двусмысленная близость сбивает с толку - думаешь, что понимаешь больше, чем на самом деле. Грузовик с жирной строкой "Метафора" перевозит не слова, а мебель. Газета зовется, как бабочка: эфемерида. Печатать на машинке, значит заниматься графоманией. Зато связь между обычным банком и греческим, который здесь называется "трапезой", лежит на поверхности: где деньги, там и пища.

Был у меня русско-греческий разговорник - еще один имперский черепок - уморительно трактовавший тему питания. К продавцу он рекомендовал обращаться с таким вопросом: "Есть ли у вас сахар?" или "Когда завезут сосиски?". Там же советовали приставать к прохожим, допытываясь "Как пройти к центральному комитету коммунистической партии?".

Вместо разговорника я взял с собой Павсания. 18 веков назад он написал подробный путеводитель по своей родине. Павсаний застал Грецию в прекрасную пору: музеем она уже была, руинами --еще нет.

Впрочем, еще не известно, кому повезло. Искусство, описанное Павсанием, сюжетно, как телевизионный сериал. Нам же достались загадочные остатки чужой истории. Время нарубило мрамор в капусту. Что ни фриз, то свекла плоти. Каждый музей - как анатомический театр.

История подвергла вивисекции именно античность: с египетскими пирамидами ей было не справиться, а средневековье все еще слишком близко. В результате мы научились ценить то, о чем не догадывался Павсаний - фрагмент - вместо целого. Как писал Бродский, "Зачем нам дева, если есть колено?".

В искусстве греки ценили идеальное, не меньше Лактионова. Греческая статуя никуда не торопится и никогда не волнуется. Дискобол напряжен, но статичен. Твердо, как на скале, стоит возничий на несущейся колеснице. Искажено усилием тело борца, но лицо его осеняет безмятежная улыбка.

С той же непринужденной миной принято плясать знаменитый сиртаки. Хороший тон не позволяет, чтобы бешеный перебор ногами отражался на лице танцоров. Экстаз пополам с безмятежностью: нижняя часть тела - танец с саблями, верхняя - ансамбль "Березка".

В Афинах стоит чудная византийская церквушка, чьи кирпичные стены пестрят белокаменными вкраплениями - обломки прежней архитектуры. Христианская утилизация языческого вторсырья. В средние века античные руины называли "marmaria". Веками тут без хлопот, затрат и угрызений совести добывали мрамор.

Несмотря на антикварный пиетет, мы с античностью обходимся точно так же.

Греция - бесплатный рудник богов и героев, имен и понятий, образов и метафор. Мы вертим античностью, как хотим, строя из ее остатков свои мифы. Причем, как в детском конструкторе одни и те же детали годятся для всего - от храма до вертела.

У всякого века своя античность, и каждая из них говорит о современнике больше, чем о предках.

В Пиреях есть бюст Фемистокла, сработанный безвестным скульптором 19 века. Герой Саламина изображен там с бравыми усами. Такими, как на парадных портретах императора Франца-Иосифа. Обычные эллины брились, философы, как и сейчас, ходили с бородой, но трудно представить себе древнего грека с пышными "буденновскими" усами.

Сегодняшняя античность не похожа на вчерашнюю. Раньше Элладу, царство ясной красоты и строгой меры, любили за Аполлона, теперь - вопреки ему.

Мы творим историю по своему подобию. Вернее, выбираем из прошлого то, по чему тоскуем в настоящем. Раньше нам не хватало классической простоты и ясности, теперь в цене не менее классическое безумие.

Многовековое иго Аполлона - от просветителей до марксистов - набило оскомину. Внятный, объяснимый, рациональный мир, схваченный причиной и следствием, как бочка обручами, вышел из историософской моды.

Кажется, что цивилизация и варварство поменялись местами, но это только кажется. Как раз на этот случай - пресыщение разумом - у греков и был Дионис. Как говорят в чеховской "Свадьбе" - "В Греции все есть!"

Те же греки, что писали на статуях "ничего сверх меры", в вакхическом опьянении разрывали на части живых оленей.

В хрестоматийном рассказе Успенского "Выпрямила" герой обретает душевный покой и человеческое достоинство возле Венеры Милосской из Лувра.

А вот как выглядит тот же сюжет в современном английском фильме. Начинающая стареть домашняя хозяйка бросает опостылевшую семью и приезжает на каникулы в Грецию. Скоропалительный роман с греком-ресторатором на фоне Эгейского моря излечивает ее от хандры, и она с освеженными чувствами возвращается домой.

В первом случае героя "выпрямил" Аполлон, во втором - Дионис.

Ту же тему, но с большим блеском развивает грек Зорба - и в романе, и в фильме с брутальным Энтони Квином. Английская, викторианская, буржуазная, короче, Западная, чопорность расплавляется под греческим солнцем. Зорба дает северянам урок чистой страсти и безудержного темперамента.

Могила придумавшего Зорбу Казанзакиса на его родном Крите стала объектом паломничества. Впрочем, здесь предаются не пьяным, а любовным безумствам - это ритуальное место свиданий.

Сегодня Греция - это Гринич-Виллидж Старого Света. Тут, на курортных островах можно встретить сливки Европы, причем - topless.

Шелли говорил: "Все мы греки". Греческое искусство так долго было образцом для подражания, что оно перестало ощущаться греческим и превратилось просто в искусство.

Все новое пробивалось сквозь античный канон. Колонна - знак истеблишмента. Шкловский понял, что пора левого искусства кончилась, когда в советской архитектуре появились колонны.

К 20 веку накопилось столько гипсовых копий, что они стали отбрасывать пошлую тень на мраморные оригиналы. Сегодня близость к совершенству будит скорее подозрительность, нежели восторг. Поэтому, как бы в пику эпигонам-академикам, заиграла греческая архаика: чем дальше и проще, тем ближе и лучше.

Собственно, греческий храм тоже предельно прост: крыша на подпорках. Дайте малышу кубики, и он неизбежно соорудит подобие Парфенона.

Хотя такую простоту и принято называть благородной, в принципе, она чужда нашей культуре. ("Баран прост", - с отвращением говорил один горьковский персонаж). Западное искусство - будь то готические соборы, барочные дворцы или сталинские небоскребы - дорожит деталью. Красота здесь - сумма слагаемых. Кафедральный собор - это бесконечный "монтаж аттракционов". Он не соразмерен человеческой жизни: ее не хватает ни на то, чтобы его построить, ни на то, чтобы досконально осмотреть. Зато греческий храм - весь как на ладони: его можно обхватить одним взглядом, и еще останется место на изрядную часть горизонта.

Спартанцы презирали искусство, но лаконизм роднил их с греческой эстетикой. Жителей Спарты вообще не интересовало неодушевленное. "Кадры решают все",- считали они и вкладывали все силы в воспитание нового человека. Поэтому от Спарты не осталось ничего, кроме имени, - впрочем, там ничего и не было. Однако их национальный характер и образ жизни оказался настолько специфическим, что из всех древних греков спартанцы вымерли последними.

Темные века, варваров и турок они пересидели в Мани. Так называется средний из трезубцев Пелопонесса. Этим до сих пор пустынным мысом, самой южной точкой материковой Греции, заканчивалась античная Лакония. Здесь воинственные потомки спартанцев сумели отстоять свою свободу, но лишенные места в истории, они не могли ужиться друг с другом. Кухонные ссоры заканчивались кровавой местью, растягивавшейся на многие поколения. В результате любая деревня - памятник вековой вендетты. Каждый крестьянский дом - настоящая крепость с башнями: метровой толщины стены и оконца в размер дула карабина.

Многие маниоты перебрались отсюда на Корсику, где ту же кровную месть разнообразили разбоем, от них пошло популярное у романтиков 19 века племя корсиканских разбойников.

В свете сказанного, стоит заглянуть в генеалогию самого знаменитого из корсиканцев: вдруг выяснится, что Наполеон был последним Спартанцем?

Все знают, что "пенорожденная" Афродита вышла из моря. Другое дело - подробности. Но о них можно прочесть у Гесиода. Крон, сын Урана, "схвативши серп острозубый", оскопил отца:

Член же отца детородный, отсеченный острым железом,
По морю долго носился, и белая пена
Взбилась вокруг нетленного члена.
И девушка в пене в той зародилась.


Даже подспудная память об этих драматических событиях будоражит купальщика. Море в Греции эротично. Исходящее любовной истомой, оно податливо, но упруго: наш удельный вес так точно сбалансирован с его плотностью, что можно часами лежать на спине не шевелясь.

На Корфу, разглядывая из воды соседнюю Албанию, я так и делал. Интересно, что то же ласковое море не было столь благосклонно к странам с коммунистической формой правления: хотя до албанского берега всего километр, пляжей там нет, зато виднеется что-то вроде цементного завода.

Но греков море любит. Наверное, потому, что они его обжили. До сих пор самый большой пассажирский флот в мире - греческий.

В здешних горах было мало толку от лошади, поэтому вместо животных они одомашнили море - оно-то у них под рукой, возле дома. В омывающих Грецию морях плавают всегда в виду суши. И сегодня корабли, в том числе громадные лайнеры, ходят по Эгейскому морю как трамваи, с частыми остановками.

Гомер сравнивал море с вином. Эгейская вода и правда темна. Она лишена малейшей балтийской белобрысости - бескомпромиссный ультра-марин. На таком фоне еще эффектней смотрятся белые города, венчающие прибрежные скалы. Издали они, как следы пены после бритья.

Умный контраст синего с белым, похищенный государственным флагом, исчерпывает греческий колорит. Стены домов доводят известкой до белизны крахмальных сорочек. Чернильные двери и ставни глядят морскими колодцами. Греческая палитра экономит на красках. Никаких полутонов и нюансов. Древних греков мы себе представляем беломраморными статуями, современные ходят в черном, туристы не одеваются вовсе.

Море - лучшая часть греческого пейзажа. В остальном он состоит из жарких гор и колючек. Плавать здесь лучше, чем ходить. Зато с таким ландшафтом не соскучишься. У каждой долины, холма, ущелья свое лицо. Энгельс считал политеизм следствием разнообразия: на каждый ручей по нимфе.

Осматривая руины, мы путаем причину со следствием. Храмы, развалины которых нас притягивают, всего лишь рамы для той священной горы или рощи, ради которых они поставлены.

Греческие боги не нуждались в крыше над головой - они жили на природе.

Вместе со всеми древними народами греки считали самоочевидной анизотропию мира: земля отнюдь не одинакова, она повсюду разная, поэтому есть места. Где к богам ближе. Там- то и строили храмы. Они как оклад в иконе.

Тройственный союз земли, богов и людей в Греции ни для кого из них не прошел бесследно.

Как банально это не звучало бы, лучшее в Греции - Акрополь в полнолуние.

Самый экзотический город в Греции - Метсово. Расположенный высоко в горах, он слегка напоминает Карпаты. Та же добротная архитектура, обилие древней резьбы, народные костюмы, которые не продают, а носят местные жители-влахи. Среди их прадедов, дедов и даже отцов было немало разбойников-клефтов, которыми всегда славились эти и сегодня весьма дремучие края.

В Греции лучше всего обедать в деревенской таверне, где хозяин, не тратя время на разговоры, приносит всем одно и то же блюдо: жареного ягненка, бешено нарубленного на стоящей во дворе колоде. Запивая дымящуюся баранину пахнущим смолой вином "Ретсина", каждый может ощущать себя персонажами Гомера, которые обедали точно таким же образом. В здешних краях быстро привыкаешь путешествовать по времени. Жизнь тут так густо пропитана историей, что каждый турист приезжает в Грецию, а возвращается из Эллады. Продолжение

XS
SM
MD
LG