Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Урок отражения. К 80-летию со дня рождения Джека Керуака


Александр Генис:



Керуаку в России пока не повезло - он не нашел себе достойного перевода. В отличие от других великих американцев, таких, как Фолкнер и Сэллинджер, не говоря уже о Воннегуте, который по-русски звучит лучше, чем по-английски, Керуак остался недоступен русским читателям, увидевшим в нем всего лишь очередную версию молодежной - "джинсовой" - словесности.

Дело в том, что Керуака переводили прозой, а он писал стихами, никогда, впрочем, на этом не настаивая. Его поэтический речитатив напоминает не Аксенова, а Уитмена и восходит к Торо, который привел Керуака к буддизму.

На дворе стояли 50-е. Жизнерадостная, устойчивая, даже ортодоксальная эпоха, которую теперь называют "старая добрая Америка". Но это - только часть правды о том времени. Недавно закончившаяся война с японцами занесла в страну странный вирус дзена, который заразил нескольких молодых мечтателей. Их болезнь не имела отношения ни к религии, ни к искусству. Они делали то, что помещалось между одним и другим. Самый одаренный из них, Керуак, хотел жить, как писал, и писать, как жил. Его литература была неостановимым, как дыхание, отчетом о происходящем. В ней не было вымысла, но и правдой это не назовешь.

Керуак сосредоточенно и безжалостно (в первую очередь, к себе - не зря он умер в 47 лет) искал способа прожить обычную жизнь необычным образом. Это вовсе не значит, что он, как, скажем, Джек Лондон, искал приключений. Собственно, потому Керуак и ухватился за дзен, что тот настаивал на обыденном.

Истина либо везде, либо нигде. К ней нельзя прийти, потому что она - в пути. Именно поэтому самая знаменитая книга Керуака называется "В дороге" - не куда, а где. "В этом мире, - говорит один из его героев, - жить невозможно, но ведь больше негде".

Помешавшийся, как все битники, на Востоке, Керуак сделал единицей своего письма японские трехстишия хайку, которые он развернул в бесконечный, как джазовая импровизация, словесный поток. Хайку запрещает прошлое и будущее, сравнение и мудрствование, мысль и красоту. Сюда попадает только то, что проходит сквозь автора, старающегося устранить себя из действительности, чтобы увидеть, на что она, действительность, похожа, когда мы не обременяем ее своим присутствием. Я хочу, - признавался Керуак, - "заглянуть пустоту головы и наполниться полнейшим равнодушием к каким бы то ни было идеям".

Сделав автора героем, он, уподобившись зеркалу, перевел себя в пассивный залог. Керуак называл этот прием автоматическим письмом. Докопавшись до рукописей, критики обнаружили в них правку, выдававшую вмешательство сознания в подсознание. Но это не отменяет первичного импульса - писать не что знаешь, а что видишь, свято веря, что мир сам раскроет свою природу. Шопенгауэр называл это поэзией, Керуак - революцией.

"Я предвижу, - пророчествовал он в "Бродягах дхармы", - великую рюкзачную революцию. Тысячи или даже миллионы молодых американцев берут рюкзаки и уходят в горы молиться, забавляют детей, веселят стариков, радуют юных подруг, а старых подруг тем более. Все они - дзенские безумцы, бродят себе, сочиняют стихи и поддерживают в людях ощущение вечной свободы".

Бодрийяр, лучше многих понявший Америку, утверждал, что гений этого народа не в произведениях искусства, а в создании образа жизни. Наследник Генри Торо, Керуак верил только в те истины, что меняют жизнь, а не литературные вкусы.

XS
SM
MD
LG