Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Дмитрий Волчек: Московское издательство ОГИ выпустило книгу Константина Вагинова “Песня слов”. Собрание стихотворений Вагинова еще в конце 80-х готовилось для “Библиотеки поэта”, но для осуществления этого издания потребовалась почти четверть века. В 1989 году, когда началась работа над сборником, вышла книга воспоминаний Николая Чуковского с очерком о Вагинове. Чуковский, друживший с поэтом, сетует: “То, что он писал, было в свое время известно только очень узкому кругу, а сейчас неизвестно никому”. Это не совсем верно: узкий круг поклонников Вагинова существовал и в послевоенном Ленинграде, и в начале восьмидесятых годов я познакомился с поэтами и историками литературы, которые поддерживали культ Вагинова и хранили его рукописи. Помню, мы собирались отыскать могилу Вагинова на полузаброшенном Смоленском кладбище и установить памятник, но из этой затеи так ничего и не вышло. Тогда в Америке, в знаменитом издательстве “Ардис” вышел его последний, незавершенный роман “Гарпагониана”, а в самиздате ходил неопубликованный сборник стихов “Звукоподобие” – я сам перепечатывал его на машинке. Ну и, конечно, были доступны прижизненные, советские издания его книг: три романа и два сборника стихов. Самую известную поэтическую книгу Вагинова “Опыты соединения слов посредством ритма” я (теперь уже можно признаться в этом преступлении) бессовестно стащил в библиотеке и выучил наизусть:

О, сколько лет я превращался в эхо,
В стоящий вихрь развалин теневых.
Теперь я вырвался, свободный и скользящий,
И на балкон взошел, где юность начинал.
И снова стрелы улиц освещенных
Марионетную толпу струили подо мной.
И, мне казалось, в этот час отвесный
Я символистом свесился во мглу,
Седым и пережившим становленье
И оперяющим опять глаза свои,
И одиночество при свете лампы ясной,
Когда не ждешь восторженных друзей,
Когда поклонницы стареющей оравой
На креслах наступившее хулят.
Нет, я другой. Живое начертанье
Во мне растет, как зарево.
Я миру показать обязан
Вступление зари в еще живые ночи.


Михаил Кузмин сравнивал “поэтический ток” Вагинова с неловкими движениями подростка, а Владислав Ходасевич писал о том, что в этих несуразных на первый взгляд стихах звучит подлинная ритмичность. Среди первых слушателей Вагинова был и Георгий Адамович.

Диктор: "Петербург, 1920 или 1921 год. Поэтическая студия Гумилева: слушатели в шубах и валенках... Вагинов сидел сгорбившись, что-то записывал, иногда что-то бормотал себе под нос и оживлялся только тогда, когда начиналось чтение стихов. Был он маленький, нескладный, щуплый, с зеленоватым цветом лица, почти сливавшимся с цветом гимнастерки, с большими, добрыми, влажными глазами. Всегда со всеми соглашался, всегда улыбался, – чуть-чуть растерянно и застенчиво.

Стихи читали подряд – как сидели. Гумилев благодушно одобрял, вежливо и высокомерно порицал, если замечал какие-либо отступления от внушаемых им принципов. Стихи Вагинова вызывали в нем сдержанное, бессильное раздражение. Они поистине были "ни на что не похожи"; никакой логики, никакого смысла; образы самые нелепые; синтаксис самый фантастический... Иногда хотелось рассмеяться, махнуть рукой. Но за чепухой вагиновского текста жила и звенела какая-то мелодия, о которой можно было повторить, что “Ей без волненья внимать невозможно”.

Гумилев это чувствовал. Он понимал, что у других его учеников, только что продекламировавших стихи гладкие и безупречные, нет именно того, что есть у Вагинова. Его сердило, что он не может убедить Вагинова писать иначе... А тот улыбался, соглашался, смущался, – и на следующий день приносил новое стихотворение, еще "безумнее" прежнего, но еще музыкальнее.
За эту музыку – за грустную и нежную мелодию его стихов – Вагинова все любили. Он не стал, конечно, большим поэтом. Но в его сборниках – больше обещаний, нежели во многих книгах известных мастеров''.


Дмитрий Волчек: Страстным поклонником Вагинова был друг Мандельштама Сергей Рудаков, а Лидия Гинзбург писала о том, как Борису Эйхенбауму позвонил среди ночи Мандельштам, чтобы сообщить: “Появился Поэт! Константин Вагинов”.

В книговращалищах летят слова.
В словохранилищах блуждаю я.
Вдруг слово запоет, как соловей —
Я к лестнице бегу скорей,
И предо мною слово точно коридор,
Как путешествие под бурною луною
Из мрака в свет, со скал береговых
На моря беспредельный перелив.
Не в звуках музыка — она
Во измененье образов заключена
Ни О, ни А, ни звук иной
Ничто пред музыкой такой.
Читаешь книгу — вдруг поёт
Необъяснимый хоровод,
И хочется смеяться мне
В нежданном и весеннем дне.


Константин Вагинов умер от чахотки в апреле 1934 года. Первое собрание его стихотворений вышло в 1982 году в Америке. Проза была впервые переиздана в СССР в 1989 году в знаменитой тогда серии “Забытая книга”, не раз печатались и стихи, но лишь сейчас появилось издание, которое можно назвать образцовым: в сборник “Песня слов” вошли все стихотворения Вагинова, в том числе и самые ранние, сохранившиеся в “парчовой тетради”, а также отклики критиков и друзей, как публиковавшиеся в СССР и периодике русского зарубежья, так и сохранившиеся в переписке. Книгу “Песня слов” составила Анна Герасимова. Мы начали разговор с того, как более двадцати лет назад, в перестроечном Советском Союзе, она получила предложение подготовить собрание стихов Вагинова для “Библиотеки поэта”.

Анна Герасимова: Это было сразу после того как у меня вышла статья про Вагинова в “Вопросах литературы”. Я стала работать, все собирать. У него же очень много напечатанных книг, по сравнению с другими обэриутами и со всем этим поколением. Я, когда готовила то издание, работала, в основном, с опубликованными текстами. Была эта парчовая тетрадь, но мне ее тогда не дали. Парчовая тетрадь – это маленький блокнотик в парчовой обложечке, сборник ранних стихов, который хранится в Пушкинском Доме, и когда я пыталась до него добраться, мне сказали недвусмысленно: “мы вам не дадим, потому что у нас готовится публикация нашего сотрудника”, который потом и опубликовал – Кибальник. Мне дали тогда посмотреть книги прозаические с правкой, и все. Есть кусок архива у Татьяны Львовны Никольской, но это не стихи, там “Гарпагониана” с правкой. У нее есть записная тетрадь “Семечки”, в которую он записывал все, что на улице слышал… Я тоже хожу, списываю какие-то надписи со стен, интересные и смешные. Это, конечно, документ эпохи беспрецедентный, потому что на эту маргинальную часть народного сознания мало кто обращал внимание, это вымирающая городская культура, даже не культура, а бескультурье, конечно, но она тогда была вымиравшая, это такой вымиравший средний класс – городской романс, анекдот, вот такое, в картузе.

Дмитрий Волчек: Вагинов-прозаик и был главным знатоком, певцом, обожателем этой культуры.

Анна Герасимова: Да. А в стихах этого, конечно, нет.

Дмитрий Волчек: Нет, совершенно.

Анна Герасимова: Потом в “Библиотеке поэта” это издание не пошло, его взяло какое-то другое издательство. Были 90-е годы, когда все издательства закрывались и открывались. Долго она лежала в издательстве “Современник”, я туда ходила править рукопись, она уже дошла до сверки, и тут я поняла, что издательство закрывается, это видно сразу, это 91-й год – валяются везде какие-то рукописи, никому не нужные папки. И тогда я им говорю: “Отдайте мне, пожалуйста, эту сверку, я должна кое-что исправить”. Они говорят: “Сверку нельзя”. Я говорю: “Дайте мне на одну ночь, я там исправлю и все верну”. И я хватаю эту сверку, уже наклеенные на листы бумажки, быстро все ксерокопирую и со спокойной душой возвращаю. Издательство исчезает, сверки нет, есть только этот ксерокс. Потом я договорилась с кем-то еще, уж не помню с кем, и стала набирать на компьютере (потому что раньше я работала с машинописью) ксерокопию этой сверки. Причем, там был еще мистический момент. Я набираю 21 страницу, или 23, или 65, дохожу до какого-то определенного слова, и в этот момент текст исчезает в компьютере. И так было два раза. На третий раз я уже понимаю, что там есть какое-то сочетание букв, которое является командой: “Исчезни!”. Я дохожу до этого сочетания букв, как-то перефразирую эту фразу. И всё – проскакивает дальше.

Дмитрий Волчек: Но это не в стихах.

Анна Герасимова: Нет, это не в стихах. Это, наверное, была вступительная статья, где-то в самом конце. А было бы лихо, если бы это было в стихах.

Дмитрий Волчек: Думаю, что это дух Вагинова сопротивлялся этой формулировке.

Анна Герасимова: Я думаю, что дух Вагинова сильно сопротивлялся всему, что тогда происходило. И потом этот набранный текст долгое время болтался по разным издательствам, которые тогда как пузыри возникали и исчезали. Поэт Саша Еременко верстал для какого-то из этих издательств этот текст. Потом все это заглохло, издательства исчезли, мне стало не до того. Однажды сидели у меня дома, и там был такой Сережа Соколовский по кличке Сокол. Я что-то рассказывала про это издание. Он говорит: “Давай издадим. У меня есть знакомое издательство в Томске, называется “Водолей”. Я говорю: “Давай издадим. Только где ты его возьмешь?”. Оказалось, что другой друг, по имени Дима Зверев, в свое время, пошел к Еремину и на всякий случай на дискету скинул эту верстку. И таким образом на этой дискете она сохранилась. Сокол говорит, что он хранит эту дискету. Он отправил ее в Томск, мне все это было уже неведомо, мне стало ведомо только когда мне сказали: “Ой, у тебя книжка вышла!”. “Какая книжка?”. “Ну как же, вот в Томске вышла”. “Ой, как интересно!” Это, по-моему, был 98 год.

Дмитрий Волчек: Издательство замечательное, оно, собственно говоря, состоит из одного человека – Евгения Кольчужкина, энтузиаста, который выпустил уже 200 книг, в основном, стихотворных сборников. Он занимается “малыми поэтами” начала ХХ века…

Анна Герасимова: Вот вы все знаете, а я – нет.

Дмитрий Волчек: Недавно мы отмечали в нашей передаче 20-летие этого издательства. Это одно из первых независимых издательств, которое стало публиковать поэзию.

Анна Герасимова: Как интересно! А мы с ним так и не познакомились, я только видела эту книгу. Я потом только увидела, что там, например, в верстке, при всех этих пересылках и конвертациях были такие бока, что, скажем, какой-то поэтический текст, какая-то цитата шла набранная в подбор. То есть просто при конвертации что-то где-то слетело, и оно так и улетело.

Дмитрий Волчек: Вагинов бы обиделся, потому что он, думаю, следил за своей версткой очень тщательно. “Опыты” изданы превосходно; несмотря на то, что это было советское издательство, это совершенно не советское издание. Я честно вам скажу, что экземпляр в свое время украл в библиотеке, так он мне нравился.

Анна Герасимова: Я очень хотела украсть, а потом купила эту книжку в “Букинисте” довольно дешево, на Сретенке. Но на самом деле эти прижизненные вагиновские книжки делали его друзья из “Союза поэтов” – Фроман, вот эта компания. Он же был не от мира сего человек: да издавайте, как хотите! Во всяком случае, это то, что известно из воспоминаний. И тогда он уже больше прозой занимался, ему было как-то все равно: ну, стихи и стихи, ну и издавайте, ну и ладно. Он уже довольно иронично относился к своим стихам, может быть, он даже меня и не осудил бы за то, что я включила ранние и за то, как я их прокомментировала.

Дмитрий Волчек: Вы упомянули парчовую тетрадь. Надо, наверное, объяснить нашим слушателям, что это очень ранние вещи…

Константин Вагинов

Константин Вагинов

Анна Герасимова: Это 16-17 лет, это совершенно неумелое детское подражание каким-то декадентским общим мотивам: там ароматы, сплошные, разные красивые чувства, подражание Бодлэру (именно вот такие, через “э”), фимиамы какие-то. Я сделала это отдельным приложением. Вообще это издание сильно расширено по сравнению с томским, конечно. Потому что, когда ОГИ решили дальше издавать обэриутов, они говорят: “А у тебя же есть это издание старое, давай мы его отсканируем, пришлем тебе скан, ты посмотришь, как распознано там, исправишь две опечатки, и все будет хорошо”. Когда я увидела этот скан, я пришла в ужас, потому что скан неупотребимый был, его нужно было менять на двести процентов. Там всю подготовку текстов нужно было менять, все унифицировать. Я уже решила: раз мы это подгоняем под то издание Введенского, как серию, то здесь тоже все будет, по возможности, по рукописи. Поехала в Питер, поехала опять в архивы, на этот раз отнеслась ко всему этому значительно более серьезно, все поправила по рукописным вариантам, со всеми оговорками, добавила все публикации более новые, потом взяла парчовую тетрадь, которую мне выдали в Пушкинском Доме на этот раз, все пересверила заново, потому что в первой публикации есть неточности. Весь комментарий пересмотрела, добавила целую кучу всяких вещей в приложение. Мне больше всего, конечно, помог Леша Дмитренко. Мы с ним, когда я еще Введенского делала, сработались и подружились, а сейчас он, когда я делала Вагинова, совершенно неоценимую помощь мне оказал. Он меня просто повел, я же была не в теме, я много лет не следила за публикациями. Вот, смотри: было это, это и это. Дал мне какие-то книги, которые трудно было достать, малотиражные издания.

Дмитрий Волчек: Новых публикаций стихов ведь не было за эти годы?

Анна Герасимова: Парчовая тетрадь была опубликована, а больше стихов-то и нет. Дал мне моего Вагинова водолейского, которого у меня не было. И в этом Вагинове я нашла еще листочек со стихотворением, которое я не знала. Я говорю: “Леша, а это что за стишок?”. А он говорит: “Ой, у меня это в архиве моем хранится. Я хотел опубликовать”. Я говорю: “Давай я опубликую”. “Но я хотел это сам опубликовать”. “Вот сам и опубликуешь, только в моей книжке”.

Дмитрий Волчек: То есть, все-таки одно новое стихотворение есть?

Анна Герасимова: Есть, да, это – первая публикация.

Дмитрий Волчек: Вот это стихотворение, сохранившееся в архиве Бориса Смиренского. 1921 год, очевидное подражание учителю – Николаю Гумилеву, сказавшему о первых опытах Вагинова: “Несмотря на жеманство и надуманность, это начало большого поэта”.

Ты не мальчик с голубыми глазами,
Ты цыганенок коварный и злой
Вскормленный Мадонной с холеными руками
В южном небе в одежде голубой.

Помнишь там тебя не раз качала
С разноцветными браслетами рука
Ее губы были как кораллы алые
Вспомни нежные как розы облака.

Ты не мальчик с голубыми глазами
Но тебя привезли в наши снега
Здесь другой бродит хвойными лесами
Тихо тоскует на наших берегах.

Крапива – наш терн, ромашки – розы.
Береза в пыли – восковая свеча.
И ветер ласковый и не грозный
Тебе чужую навеет печаль.


Отдельным приложением к книге “Песня слов” публикуется статья нашедшего это стихотворение Алексея Дмитренко “К истории рода Вагенгеймов”.

Анна Герасимова: Дмитренко нашел массу интересных вещей, в частности, то, что Вагинов, оказывается, по происхождению никакой не немец, а еврей, там у него зубные врачи всякие. У меня была такая мысль, что все-таки зубной врач Вагенгейм – сомнительно, чтобы это был немец. Почему немец? Скорее, вовсе даже не немец.

Дмитрий Волчек: А откуда возникла легенда о том, что Вагенгеймы немцы? Это ошибка или он сам хотел, чтобы так думали?

Анна Герасимова: Я думаю, что самому ему было совершенно все равно. Я думаю, что его отец так себя позиционировал, потому что они были лютеране, выкресты, как и многие петербургские евреи. И он не хотел с этим ничего общего иметь, насколько я понимаю. С одной стороны, это не важно, а, с другой стороны, это очень многое объясняет. Когда я это узнала, у меня как-то все встало на место. Я поняла, откуда такой характер у Вагинова, откуда эта ирония, откуда этот излом. Это не немецкая речь. И отношение к слову, как я там написала, “чужестранское”. То есть любопытство такое, как слова устроены. Может быть, он даже сам не подозревал о своем происхождении, но оно как-то дало о себе знать. Может быть, я это перецениваю, просто мне было очень интересно это узнать, потому что это – раз! – и сдвинуло как-то точку зрения.
Вообще получается, если у него мать наполовину якутка, а с другой стороны он такой еврей непризнанный, непонятный, то это вообще адская смесь, удивительные мозги у человека получаются. То есть они одновременно очень детские, очень древние, и как-то сбоку на это русское слово смотрят, с невиданного боку. И получается вообще сюрреалистическая картинка, исковерканная маленько. И я потом, когда я парчовую тетрадь делала, рассвирепела и написала однажды ночью “Послесловие исчезающего составителя’’, и там уже за всю масть отболталась и сказала, что Вагинов не является моим любимым поэтом, потому что так-то и так-то. И вообще, я больше люблю его прозу. Поэтому вы это все сейчас прочитали, а теперь вы быстренько бегите и покупайте (или не покупайте, а просто берите) книжку прозы и читайте эту прозу, а это все – такая подготовка. И потом я много раз смягчала и переделывала это послесловие, сражалась с Амелиным, говорила, что я имею право, что я пострадала, особенно через парчовую тетрадь, конечно. Осталось это послесловие, уже возмущаются в интернете. Там пишут люди: почему, зачем тогда заниматься, если ты не считаешь? А что? Наоборот, я совершаю какой-то жест доброй воли по отношению к человеку, к которому я невероятно хорошо отношусь. Я думаю, что он так же был симпатичен людям, с которыми дружил, писателям петербургским. Он как-то очень к себе располагает, он такой милый человек, всех называл Колечка, Идочка, Шурочка, все у него были друзья, но это совершенно ему не мешало точно так же искренне высмеивать всех, в том числе себя, в этой прозе убийственной. И все это было в одном флаконе – естественно и невероятно симпатично. Так что мало ли, что мне не нравится. Я сказала на презентации, что стихи плохие, но прекрасные, удивительные. Он вообще сам удивительный совершенно, я за него горло могу перегрызть спокойно, а сама могу ругать, имею право, потому что я в это вгрызалась. Наверное, у меня слишком личное к этому всему отношение. А, с другой стороны, кто-то может к этому очень лично относиться.

Дмитрий Волчек: Я тоже очень лично отношусь к Вагинову, и не могу согласиться с “Послесловием исчезающего составителя”. И проза Вагинова замечательна, и стихи. Для того чтобы в этом убедиться, достаточно открыть составленный Анной Герасимовой сборник “Песня слов” на странице 60 и прочитать вот это, написанное в 1922 году стихотворение о Гражданской войне:

Помню последнюю ночь в доме покойного детства:
Книги разодраны, лампа лежит на полу.
В улицы я убежал, и медного солнца ресницы
Гулко упали в колкие плечи мои.
Нары. Снега. Я в толпе сермяжного войска.
В Польшу налет – и перелет на Восток.
О, как сияет китайское мертвое солнце!
Помню, о нем я мечтал в тихие ночи тоски.
Снова на родине я. Ем чечевичную кашу.
Моря Балтийского шум. Тихая поступь ветров.
Но не откроет мне дверь насурмленная Маша.
Стаи белых людей лошадь грызут при луне.

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG