Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Александр Генис: Экономический кризис, который третий год сотрясает Европу и никак не отпускает Америку, заставляет всех задуматься о причинах и последствиях этих катаклизмов. Пока экономисты и политики заняты проблемами дня, интеллектуалы широкого профиля, которых в Америке называют трудно переводимым словом “пандиты”, взвешивают фундаментальные идеи западной цивилизации. Как всегда в эпоху кризиса, публицистка пестрит мрачными прогнозами и часто противоречащими друг другу рецептами спасения.
Сегодня мы пригласили в студию философа “Американского часа” Бориса Парамонова, чтобы обсудить вопросы, поднятые в западной прессе. Поводом к разговору послужили две статьи из “Нью-Йорк Таймс”, дающие прямо противоположные картины американской жизни, ее реалий и потенций ее развития.
С одной стороны выступил профессор Тим Джэксон, автор книги “Процветание без роста”. Статья его называется “Давайте производить меньше”. И так получилось, что другая, на соседней странице, статья Эдварда Теннера под интригующим названием “Плохие, как и мы”, не полемизируя прямо с Джэксоном, представляет совершенно иную картину. Вот я и предложил Борису Михайловичу Парамонову обсудить это нечаянное, но тем более красноречивое противоречие.

Борис Парамонов: Начнем с того, что Тим Джэксон – англичанин, из университета в Саррее, и кафедра, которую он занимает, называется Кафедра экономики ограниченного развития. Как видно из этого названия, как и из заглавия его книги, Тим Джэксон – экономический консерватор, да и вообще консерватор, что очень идет именно англичанину. В Соединенных Штатах тоже есть люди, называющие себя консерваторами, но что-то не встречались среди них такие, что предлагают экономику ограничить. Консерватором в Америке считается, любит себя считать человек, который, скажем, против абортов или гомосексуальных браков. Я что-то не припомню среди американцев таких, что звали бы ограничить экономику, снизить стандарты потребления.

Александр Генис: Как сказать. Встречаются среди интеллигенции, преимущественно художественной, люди, которые садятся на землю где-нибудь в Вермонте и выращивают экологически чистые овощи. Правда, они редко голосуют – за республиканцев и вообще.

Борис Парамонов: Но это маргиналы, не более. Кстати, эта мода опять же из Англии пошла. Она даже в художественной литературе нашла отражение. Помните рассказ Ивлина Во “Дом англичанина”? Там описывается такая парочка, что делает керамическую посуду и ест из нее же какие-то травки, при этом горько жалуясь на гибель традиционного английского пейзажа, которые портят всякого рода трубы. У Олдоса Хаксли есть подобный рассказ (кстати, сильно сделанный под чеховского “Ионыча”). И сам Тим Джэксон говорит, что такие разговоры – об ограничении промышленного производства – идут еще с тридцатых годов. А можно было бы еще подальше в историю углубиться, вспомнить, скажем, Уильяма Морриса – писателя и художника конца 19-го века, призывавшего вернуться к ручному труду. Что он и сам предпринимал – делал художественные изделия вручную, от книгопечатания до обоев.

Александр Генис: Ну, это была революция в дизайне. В Америке до сих пор в ходу обои, сделанные по рисункам Морриса. Подобная артель была и в знаменитом кружке “Блумсбери”: муж Вирджинии Вулф Ленард создал такую же издательскую антрепризу, издавал так свои и женины книги.

Борис Парамонов: И, естественно, прогорел на этом. В том-то и дело: сейчас никакую даже художественную продукцию не двинешь на рынок, если не подчинишься законам того же рынка. А закон один и железный: увеличить производство и сбыт можно только стандартизируя продукцию. Но вот, собственно, тут и начинается главный вопрос, поднятый Тимом Джэксоном. Он начинает с общеизвестного: производительность – то есть количество изделий, выпущенных за час работы, - мотор современной капиталистической экономики. Нарастающий выпуск продукции – это всё, время - это деньги. И действительно, говорит Тим Джэксон, наша способность производить больше при меньшем количестве рабочей силы, не только вывела нашу жизнь из нужды, но и создала общество изобилия.
А вот тут и заковыка. Простой вопрос: а нужно ли изобилие? Причем, растущее изобилие? Но, так устроена капиталистическая экономика: если меньше производишь – растет безработица. Если произведешь больше – утратишь сбыт. Перепроизводство ведет к финансовым кризисам, растут цены на сырье, ухудшается экологическая ситуация – едва ли не главная опасность для современного мира.

Александр Генис: Причем ведь не только заводские трубы портят воздух, то есть не только тяжелая индустрия, но и сельское хозяйство, вот ведь парадокс. В сытом обществе растет население, которое требует увеличения прокорма. А разводить, скажем, свиней, - занятие не менее экологически опасное, чем слив химических отходов в реки. Свиной помет необратимо заражает глубинные воды.

Борис Парамонов: Это как в средневековой Англии, когда началось пресловутое огораживание – землевладельцы подсчитали, что разводить овец выгоднее, чем растить хлеб. Появилась поговорка: овцы съели людей.
Ну и самое главное, общеизвестное настолько, что Тим Джэксон в своей статье даже не особенно это подчеркивает: уменьшение сырьевых запасов Земли. Сейчас ведь встала проблема нехватки даже воды. В общем, как ни крути, но вектор движения ясен – тупик. Экономику сверхпотребления нужно сворачивать, необходимы колоссальные, именно структурные реформы, надо менять систему.

Александр Генис: Об этом говорят полвека, но никто не смог предложить ничего универсального, принципиального. А ведь это вопрос для всех. Скажем, ясно, что третий мир по пути к первому уничтожит среду обитания, но готов ли первый сократить свои потребности радикально – процентов на 70, как подсчитали некоторые зеленые футурологи? Вряд ли. Остаются паллиативные меры.

Борис Парамонов: Тим Джэксон называет некоторые меры, которые можно принять уже сегодня, по его словам. Например: укоротить рабочую неделю. Не следует гнаться за непременной эффективностью производства, тогда получится, что даже если экономика в застое, то безработица не увеличивается, это он так говорит, я себе это не очень хорошо представляю. Ведь создать неэффективную экономику при сохранении занятости населения – это же требует, прежде всего, уничтожить рынок, механизмы рынка. Получается социализм, причем советского образца. Только с другого конца.

Александр Генис: Советская экономика работала, если тут вообще подходит это слово, производя псевдотовар – вооружения, вроде никому не нужных танков. При этом административно-волевыми методами было ограничено потребление, искусственно занижался жизненный уровень.

Борис Парамонов: В том-то и дело: Тим Джэксон, в сущности, предлагает ту же структуру, но с другим как будто содержанием, только неясно с каким. И всё, что он вокруг этого говорит – действительно, не более, чем паллиативы. Например, активизировать те сферы общественного труда, которые по определению не требуют максимальной эффективности, в смысле непрерывно растущего производства. Он называет три таких сферы: образование, социальные службы, медицина. Спрашивается: может ли работа в этих областях решить проблему занятости?

Александр Генис: Не говоря уже о том, во что превратилась современная медицина в передовых странах, главным образом в США. Американская больница – это промышленное предприятие, лечение больных поставлено на конвейер.

Борис Парамонов: Ну, это потому, что медицина в Америке коммерциолизована.

Александр Генис: А если бы не так, если бы в медицине не делались большие деньги, она и не была бы передовой, невозможно было бы ее так технизировать, наполнить такой аппаратурой.

Борис Парамонов: Да это ясно без слов. Но тут можно еще одно противоречие усмотреть, вот из этой сверхпередовой медицины вытекающее: увеличение сроков жизни и, соответственно, рост числа стариков, ложащихся пенсионным бременем на национальные экономики.

Александр Генис: Причем для этого даже не нужно сверхпередовой медицинской техники, достаточно вести соответствующую социальную политику, например в России – 40 миллионов пенсионеров. Так же и во всех странах демократического социализма.

Борис Парамонов: Тим Джэксон еще одно предложение робко вносит: приучать людей к ремеслам, “крафт”, к ручному труду, то есть, и в этой сфере наладить производство немногих, но качественных и долгослужащих изделий. Я тут сразу вспомнил Солженицына, сказавшего: надо вернуть в жизнь ценное понятие ремонта.

Александр Генис: Да и вообще всё то, что говорит Джексон, сильно напоминает программу просвещенного консерватизма, которую разрабатывал Солженицын в Советском Союзе, в Америке, а потом опять в России.

Борис Парамонов: Эти мысли очень идут к Солженицыну с его культурным консерватизмом, но вообще не он их выдумал или впервые высказал. Это идеология и разработки Римского Клуба.

Александр Генис: А какие мысли Тима Джэксона вам показались не то что заслуживающими внимания (заслуживает всё, это реальная, а не выдуманная автором проблема), но как бы исполнимыми?

Борис Парамонов: Не могу ни за что ручаться, я не экономист, но вот эта, пожалуй: нужно резко сократить налоги на труд и резко увеличить на сырье и загрязнение среды. Но вообще Тим Джэксон – симпатичный автор. Меня очень умилило одно его наблюдение: не требуем же мы от дирижера симфонического оркестра с течением времени всё ускорять темпы исполнения симфоний Бетховена. Так бы и с прочим производством.

Александр Генис: Ну а как Вы в этом контексте оцените вторую статью из того же номера “Нью-Йорк Таймс”: Эдвард Теннер, “Плохие, как и мы”?

Борис Парамонов: У Теннера речь не об экономике идет, а, скорее, о морали. Он пишет, что американский прагматический подход к жизни ценит главным образом результат тех или иных усилий, реальные достижения, а не пути их реализации. Но если коснуться как раз методов, то окажется, что многие иконы американской культуры – это люди, вызывающие скорее сложные, а не однозначно позитивные чувства. Меня особенно впечатлил пример с Эдисоном. Великий изобретатель, среди прочего придумавший киноаппарат, тут же и закрепил его за собой, создав концерн “Моушн Пикчерс Патентс Компани”. Он не пускал на рынок кинопродюсеров, заламывая непомерные деньги за патент.

Александр Генис: Поэтому, как пишет Эдвард Таннер, киношники и двинулись в Калифорнию, в Голливуд, где можно было как-то обходить эдисоновские вето.

Борис Парамонов: Еще достойно замечания то, что он говорит о президенте Франке Делано Рузвельте. Соответствующие разговоры нашли одно резюме: если б он не был таким плохим, он не сделал бы столько хорошего. Или еще пример, как раз связанный с экономикой: знаменитые бароны-грабители, создававшие баснословные состояния в конце 19-го века отнюдь не праведными путями. Оказывается, что отношение к ним среднестатистического американца скорее положительное: они, мол, способные были люди. Это напоминает нынешние российские разговоры о Сталине – эффективном менеджере. С одной только разницей: эти американцы, Рокфеллеры и прочие Морганы действительно сделали из Америки мощную и процветающую страну, а Сталин и завел страну в тупик, из которого не было выхода, кроме краха всей системы. Напомню опять: что производила мощная советская экономика? Железо и танки из него.
Эдвард Теннер пишет среди прочего, что тип беззастенчивого дельца даже канонизирован в американском искусстве. Тут знаковая веха – фильм “Уолл-стрит”, герой которого финансист-жулик Гордон Гекко и посейчас вызывает зрительские восхищения.

Александр Генис: Ну, тут нужно уточнить: одно дело кинообраз, другое - реальность. Аферистом Берни Мэдоффом никто не восхищался. Восприятие искусства имеет свою специфику, оно не имеет прямого соответствия с жизненным поведением и оценками.

Борис Парамонов: Так-то оно так, но существуют некие целостные культурные характеристики, описывающие интегральное мировоззрение той или иной культуры. Высший пример дал Шпенглер, создавший, в сущности, новую науку – культурологию. В рамках определенной культуры, говорит Шпенглер, существует стилистическое единство всех ее явлений. Новую западную культуру Шпенглер называет фаустовской, основной ее вектор – стремление вдаль, непрерывный и всё ускоряющийся рост, если угодно, агрессивность. Шпенглера читать не все способны, но для широкого читателя я советую роман Джозефа Конрада “Сердце тьмы” (только не фильм Копполы, который всё перенес во Вьетнам, чем сильно сместил замысел Конрада). Герой романа Курц – это и великий путешественник-землеоткрыватель, первопроходец, и талантливый предприниматель, и в то же время грубый насильник, можно сказать тоталитарный диктатор.
Вот это фаустовский агрессивный активизм – непреложная характеристика Запада. Насилие в нем истреблено в общественной жизни, при полной свободе человека и уважении его всяческих прав, но этот насильнический агрессивный импульс сохранился как раз в хозяйственном строе, в экономике Запада. Запад перестал угнетать людей, освободил колониальные народы, но он продолжает угнетать и насиловать природу. Вот тут и перестраивай экономику, сдерживай рост и ограничивай потребление.
Обеспокоенные люди давно уже говорят о необходимости интеграции Западом некоторых базовых установок восточной культуры, с ее созерцательным характером. Не знаю, что об этом сказать, когда мы наблюдаем Китай и Индию, уже ступивших на тот же путь.

Александр Генис: Прогресс всех ведет – тащит – в одну сторону, и остановить его никто не может, с этим даже инквизиция не справилась. Но как говорил об этой же проблеме Хайдеггер, цитируя своего любимого Гёльдерлина, “Где опасность, там спасение”. Звучит оптимистично, что бы это ни значило.

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG