Ссылки для упрощенного доступа

Бог знает откуда


Иоганн Генрих Фюссли, "Три ведьмы". 1783

Иоганн Генрих Фюссли, "Три ведьмы". 1783

Поэт Василий Ломакин (р. 1958) награжден премией Андрея Белого за книгу «Последующие тексты» (Арго-Риск, Книжное обозрение, 2012). Василий Ломакин живет в Вашингтоне, но пишет о другой стране, «покрытой власовским матрацем», глядя на нее «не из-за океана, а Бог весть откуда». В книге «Русские тени» (НЛО, 2004) он воздвиг себе такой памятник:

И горе не горит, и смерть не умирает –
Гораций памятники пожирает
Да неба нового сюда летит привет
И пирамид истлеет след
И цесаря десница увядает
И слова молкнет хамский бред

Что было, больше не бывает
И меньше больше забывает
Как ты и я, как да и нет

Я предложил Василию Ломакину ответить на 12 вопросов, завершая год нескончаемого света.


– Поэт Василий Ломакин родился не одновременно с вами, он сам – ваше произведение. Может быть, двойник, может быть – сын, может быть – тень. Когда он появился на свет и какие у вас с ним отношения?

– Фигура автора в моих стихах скорее похожа на труп. Можно было бы для внушительности сказать, например, что это я сам себя заклал или что тут имеется связь с насильственной смертью русского модерна, последовавшей прежде его культурного самоизживания... Этот фантом глубоко связан с моим интимным биологическим «я», а его поэтический язык работает в том же регистре, что и моя обыкновенная речь.

– Вы живете в России, вне России, под Россией, над нею?

– Хотелось бы, конечно, во всех положениях разом, хотя у каждого есть отдельный шарм. Насчет «в» ­­– безусловно, желал бы звучать именно в русской акустике, под нее все и написано. Хотел бы быть «вне» того, что не имеет эстетической действенности: например, русского средне-культурного стихотворчества. «Под» и «над» уже, вроде, следуют из «в» и «вне»...

А вы довольны эхом, которым русская акустика отвечает Василию Ломакину, или хотели бы, чтобы оно звучало по-другому?

– Я очень рад, что эта акустика вообще жива, после всего. Мне другой не надо, хотел бы в ней работать и дальше.

В каком из осколков русского зеркала – досоветском, советском, нынешнем – вы отражаетесь лучше всего?

– В том, где находится русский модерн, по времени совпавший с ранним советским периодом. Этот осколок хорошо отражает, потому что крепок и неизменен: слог лучших поэтов модерна, от Клюева до Введенского, остался уникально-авторским. Их языку не было суждено естественным образом истратиться и, став банальным, исчезнуть в своем поэтическом качестве, cоставить фон обычности для по-новому определенных поэтических фигур. Также, на более низких уровнях, их поэтики избежали профанирования и размножения массовым стихотворчеством, для стилизаций оказались непригодны и не смогли быть освоены постмодерном. Время для таких поэтов остановилось (или вновь пришло, что одно и то же), и их слог останется действенным навечно.

– Состоит ли в родстве Василий Ломакин с Константином Вагиновым, Юрием Одарченко, Георгием Ивановым или у него другая семья?

– Насчет ГИ не могу сказать, а черты поэтического сходства с КВ и ЮО у ВЛ оформились еще в советское время, когда из КВ он знал два четверостишия из какого-то романа Г. Гора, а про ЮО не знал совсем. Следовательно, стилизация, сознательная или бессознательная, маловероятна. Возможно, дело в общности природного поэтического аппарата, дающего сходный тон стихам столь разных людей, как КВ, ЮО и ВЛ. Из общих для ЮО и ВЛ заурядно-человеческих свойств следует отметить бытовое юродство, а из общих условий их осуществления – эмиграцию. Что касается КВ – интересно, что наибольшее сходство с ним у ВЛ проявляют алеаторные тексты, составленные из слов, случайным образом выбранных компьютером из суммы текстов того же ВЛ. Один из них, «Картины по всей стране боялись», появится в следующем выпуске Митиного Журнала. Удивительно: столь тонкая вещь, как интонация, образуется буквально из праха, безавторского и бездискурсного, из случайно возникших связей между словами, опознанных автором-читателем как фигуры поэтического языка.
Василий Ломакин

Василий Ломакин


Бытовое юродство? Василий Ломакин бродит вокруг Капитолия с трещоткой прокаженного?

– За такое могут и тазером. Почти сразу за Капитолием начинаются афро-американские кварталы, так что полиция там нервная. Недалеко и старая, страшная психиатрическая больница для хроников, где томился Эзра Паунд. Я гораздо скромнее: отвечаю на бытовые вопросы в рифму, часто блею овцой, пытаюсь говорить по-китайски в китайском ресторане.

– Почему в мире вашингтонского поэта Василия Ломакина нет Америки, даже и английского языка почти нет (зато есть французский)?

– Именно от французского русский язык получил, помимо прочего, мифологический аппарат античности, светскую риторику и образцы классической поэзии; все то, что дало выразительные средства общекультурному и поэтическому языку. По этой причине французский язык входит в область моей ответственности на тех же основаниях, что и, например, карамзинский или старославянский лексический слой русского языка. Английскую поэзию я хорошо знаю и очень люблю, но непосредственного значения для моей работы она не имеет.

Андрей Белый, с которым вы связаны теперь трансатлантическим шнуром, интересен вам?

– Белый для меня сверхинтересен как поэт, прозаик и теоретик. Чаще всего я перечитываю «Вторую симфонию», «Глоссолалию» и «Эмблематику смысла». Некоторые стихи из его книги «Пепел» мне кажутся недостижимым образцом совершенства композиции.

Какую книгу вы посоветовали бы прочитать генералу Власову, если бы встретились с ним за три дня до казни?

– Притчу о неверном управителе (Евангелие от Луки (16:1-9)), где приказчик прощает долги должникам хозяина, с расчетом, что когда хозяин его за такие дела уволит, должники возьмут его «в домы свои». Господь ставит этого приказчика в пример своим ученикам. В этом произведении показана политэкономия производства сакрального из предательства. Уверен, что эта притча утешила бы Власова в его последние дни.

– Один из циклов «Русских теней» называется DXM. Сейчас, 10 лет спустя, важен ли для вас опыт общения с этим победителем кашля?

– DXM – диссоциативное вещество и энтеоген (от др.-греч. «обожествляющий изнутри»). Природа с его помощью показывает нам скрытые от субъектного «я» части сознания. Познанным таким образом элементам и их отношениям следует сопоставить означающее, например, наречь имя; тогда они станут символически осуществленной вещью, то есть мифом, а нарекшее их «я» – богом. DXM также сам может предлагать сущностям имена или эмблемы, то есть писать элементарные символистские стихи. К сожалению, после примерно двадцатой сессии начинается толерантность, а 10 лет спустя у меня осталось только воспоминание о потерянном рае.

– Почему Kitchendick? Какое из двух значений этого слова вы примерили на себя?

– Это слово поражает своей нелепостью, вне связи со значением. Я его взял как оберег, для отгона шайтана. В стихах, языковой механизм норовит приписать все высокое, прекрасное и страшное фигуре автора и этим ставит художника в фарисейскую или комическую позицию. Человек масс (или Капитал) вправе спросить, например, «а сам ты кто, гнида?». Тут ему готов ответ.

– Если бы шайтан уничтожил ваши стихотворения, но пощадил лишь одно, что бы он оставил?

– Выбор шайтана таков:

Кричал, умирая, заяц
Не хочу в адец, хочу в раец
XS
SM
MD
LG