Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Язык молчаливого города


Фотография Виктора Коларжа из цикла "Острава"

Фотография Виктора Коларжа из цикла "Острава"

Чешский фотограф Виктор Коларж называет себя наблюдателем. Действительно, на его снимках, большая часть которых сделана в Остраве и Монреале, камера будто подглядывает за проходящей жизнью.

Канадская серия, появившаяся во время пятилетней эмиграции, с 1968 по 1973 год, публикуется в этом году впервые – альбом "Канада" вышел на днях в издательстве KANT. С Виктором Коларжом мы встретились во время его ретроспективной выставки в Праге:


– Когда я вернулся, многие боялись публиковать мои канадские фотографии, потому что речь шла о западном мире. Меня даже спрашивали, не начнутся ли у меня неприятности после публикации? Некоторые обещали напечатать, но не сдержали слова. Таким образом, за все эти годы напечатали 2-3 фотографии из канадской серии.


А ваши остравские снимки публиковали?

– Чешские снимки я публиковал – они выходили даже отдельными изданиями. Первая такая книга появилась в 1986 году в Остраве, но до этого она лежала у издателя более трех лет, потому что я оставался персоной нон грата. С органами я не сотрудничал, никому ничего не рассказывал, и они не знали, как со мной себя вести. Даже требовали, чтобы я убрал некоторые фотографии из книги, но я отказался. Параллельно с этой публикацией, тоже в 1986-м, альбом "Острава" напечатали в берлинском издательстве, и эту книгу начали продавать даже у нас. Только после этого на публикацию решилось чешское издательство. Мне кажется, все это происходило потому, что они не понимали мою работу. Не могли понять, почему я снимаю никому не известных людей. Никто не всматривался в суть. Язык фотографии можно до сих пор называть новым, неизвестным и символическим.

А почему вы после пяти лет эмиграции вернулись в Остраву?

– Канада в то время была на 20 или даже 30 лет впереди Чехословакии. В первую очередь, благодаря технологиям – конвейерное производство, компьютеры. И с этим пониманием я вернулся, чтобы запечатлеть традиционную жизнь, потому что она исчезала на глазах.


Когда я смотрела серию ваших канадских фотографий, снятых в торговых центрах, у меня было ощущение, что время остановилось. На этих снимках другая эпоха, другая страна, но люди, запечатленные вами, ведут себя так же, как и в любом торговом центре в наше время. Вы делали эти фотографии в начале 70-х, как будто предвосхищая то, что этот мир станет частью чешской современности.

– Я пытался поймать суть той жизни. Декорации не важны. Они были важными 30-40 лет назад, потому что тогда мне говорили – какие красивые здания, какие прекрасные детали, у людей – начищенные ботинки. Но через 40 лет, прошедших с тех пор, это уже утратило значение. Важными остались ситуации, в которых оказывается человек, повторяющиеся здесь и сейчас и повторяющиеся в будущем, потому что эти ситуации – свидетельства человеческой жизни.

Ситуации, о которых вы говорите, у вас часто основаны на визуальном контрасте…

– Это закон визуального языка – поляризация разных антагонистических элементов, иными словами, контрапункт или метафора. Но чаще всего это язык символов. Я просто использую символы, имеющие более глубокое значение. Например, на одной из довольно известных моих фотографий изображена сгорбленная пожилая женщина, мужчина, у которого в руках коробка с игрушечным оружием, и мальчик с мороженым. Тут есть символ оружия как насилия, одного из способов поставить под угрозу человеческую жизнь. Бабушка олицетворяет мудрость и покорность – она смотрит и надеется, что мир молодых будет лучше. Она – символический представитель цивилизации, ее положительной стороны, – чистая, самостоятельная, хранящая достоинство и одновременно сгорбленная… Мужчине все равно, кто эта бабушка, он купил игрушечное оружие для своего внука и хочет, чтобы ребенок стрелял из него, например, по воробьям или даже по людям из окна.


Или вот еще одна символическая фотография – молодая беременная женщина, стоящая у карусели. Она смотрит на эту карусель, как будто смотрит на свое детство, свою молодость, те времена, когда она еще не была беременной и не собиралась стать матерью. На этом снимке есть и вырезанная из дерева кукла – символ исчезающего мира.



Все это свидетельства того, что я не люблю что-то документирующие фотографии. Без контрапунктов фотографии не имеют силы.

Эти контрасты появились на ваших снимках позже, а мне хотелось бы спросить, с чего вы начинали, почему решили стать фотографом?

– Поначалу я раздумывал стать одним из тех, кто зарабатывает фотографией, например, как репортер информационного агентства или местной газеты или тот, кто снимает моду. Но со временем я понял, что это не тот жанр, который мне близок. Я хотел, чтобы фотография была суждением. И после того, как ко мне пришло это понимание, речь шла уже о силе мотивации. Я понимал, что придется заниматься съемками длительное время, что это намерение должно быть серьезным и что мне надо решить, сколько времени я согласен посвятить фотографии, потому что помимо этого мне приходилось заниматься чем-то другим, чтобы иметь средства к существованию. Это ведь не богемная работа, приходится снимать в стол. Но это позволяло формировать собственные стандарты. Первое решение по направлению к творчеству я сделал, когда вернулся из армии, и мне пришлось решать: продолжить обучение или стать фотографом.

Я выбрал последнее. И попал в такое учреждение, которое называлось Районный образовательный центр. Там я получил место в редакции, издававшей методические материалы, подготовкой которых я и занимался половину рабочего времени, вторую половину я был библиотекарем, но эта работа позволила мне много фотографировать. Хотя и в то время я все еще не был уверен окончательно, стану ли я фотографом? Потому что человеку сложно определить, позволяет ли его профессиональный уровень называться мастером. Но именно в это время я сделал первые – как я считаю – важные фотографии, с собственным почерком. И они стали мерилом при оценке того, почему стоит всю жизнь посвятить фотографии.

Какие критерии вы лично применяли для оценки собственного профессионализма?

– Я начинал как фотограф-любитель. Меня вел к этому отец, который хотел, чтобы я стал профессиональным фотографом, зарабатывавшим этим на жизнь. В любительской среде действовали определенные принципы, которые меня ограничивали. Просто в какой-то момент я понял, что любительская среда не дает той свободы, которая, как кажется на первый взгляд, там существует. Эта среда не дает возможности для исключительности, которая необходима для возникновения хорошей фотографии. Но навсегда с этой любительской средой порвать нельзя. Связь остается. С другой стороны, есть влияние состоявшихся фотографов. На меня повлияли в первую очередь Анри Картье-Брессон, Вернер Бишоф, Пауль Вольфф. Но я совершенно не знал, как они жили, как они стали фотографами, был ли их путь исключительным… Мой проходил на окраине мира, в Остраве, но и они, и я прошли через понимание: только что сделанная фотография в себе содержит еще и эссенцию, принципиально важную для жизни и фотомастерства.

Даже в ваших самых первых, остравских фотографиях, где вроде бы внимание сосредоточено на пейзаже, все равно присутствует человек. Это сделано намеренно?

– Скорее интуитивно. Я думаю, что большинство фотографов, если бы они могли, если бы у них была смелость, потенциал и выдержка, фотографировали бы людей – жизнь. Но это очень сложно. Чаще снимают натюрморты, структуры ландшафта, но съемки людей – на улице или дома – очень сложная задача. Правда, у многих фотографов это стремление есть. Фотографа привлекает человек, он овладевает его мыслями… Но, как правило, проходит очень много времени, прежде чем найден путь к человеку. Я же начал снимать жителей Остравы, потому что они отличались от канадских посетителей торговых центров, которых я тоже снимал, были замученные, усталые, но одновременно несли в себе определенный героизм и даже трагедию, как будто прошли через нескончаемые страдания. Чувствительный молодой человек это распознает. Ничего подобного, например, в Праге встретить невозможно. В этом городе сохранялось разделение общества: здесь жили интеллектуалы, богачи, люди с блестящим прошлым. Прага – город культурной и интеллектуальной элиты, а Острава всегда была городом простым, городом рабочих, городом для труда. Если бы я жил в столице, я был бы совсем другим человеком, другим фотографом, но я никогда не стремился жить в Праге.


Вы сравниваете Остраву и Прагу, а если провести параллели с Канадой и США, где вы тоже снимали?

– Люди за границей были такими же и другими одновременно. Мне пришлось искать к ним подход, потому что человек, который живет в определенной экономической системе, выражает себя по-разному – это касается и чувств, и поведения в обществе. Мне показалось, что простые люди в Канаде были запуганы. Как будто от них ничего не зависело. Ко всему прочему я не знал языка, и это тоже создавало для моей работы определенные сложности. Поначалу мне пришлось использовать невербальные методы, которые выражались в моем интересе, в эмпатии, и люди это распознавали. Правда, прошло много времени, прежде чем мне удалось приблизиться к ним, чтобы снять хороший кадр. Интимность – важная особенность моих фотографий. И этой интимности можно достичь несколькими способами. Либо быстротой реакции, либо получив от людей разрешение (они могут кивнуть, что не против, чтобы их снимали). Но на практике кроме быстроты и согласия важна еще и способность распознавать потенциал возникшей ситуации. Иначе получаются стандартные фотографии из торговых центров – постановочные снимки для public relations. А это уже виртуальная реальность.

Вот эта интимность, о которой вы говорите, мне кажется, есть на вашей фотографии, сделанной после ввода войск стран Варшавского договора в Чехословакию в 1968 году. До этого я видела много снимков, сделанных во время этих событий в разных городах. Но на вашей фотографии танк играет не первостепенное значение, а на первом плане – обычные люди. Я даже не сразу поняла, что речь идет о событиях 1968 года – мне помогла подпись под снимком.

– Это сидячий протест. У них на пиджаках есть маленькие значки в виде триколора. Они молча сидят рядом с танком, потому что не могут вести диалог с танкистом. И это тоже хорошо передает характер Остравы. Это молчаливый город, в отличие от Праги, где люди вели бурные дискуссии с офицерами. В Остраве протест был демонстрацией беззащитности. Люди сидели, как садятся в знак протеста буддийские монахи. А рядом с этими сидящими – огромный танк, который может их всех раздавить. Вот такие переходные моменты меня интересуют – там, где что-то заканчивается и начинается что-то новое. Для фотографии это имеет решающее значение. Но важно, чтобы на снимке были второстепенные люди. Это значит, что для меня, например, период "нормализации" – это стоящие в ряд пустые трамваи, вокруг которых люди идут на первомайскую демонстрацию. Им приходится переступать через горы мусора, но у них хорошее настроение, рядом играет музыка. И это мой портрет "нормализации". Что люди радуются даже встрече на каких-то кучах строительного мусора недостроенной дороги. И все это – часть их каждодневной жизни.

Виктор Коларж

Виктор Коларж

XS
SM
MD
LG