Ссылки для упрощенного доступа

logo-print
В петербургском музее Анны Ахматовой в Фонтанном доме проходит выставка "Блокада. До и после". Василий Калужнин, Константин Кордобовский, Григорий Кацнельсон.

Имена всех трех художников не слишком знамениты, а если посмотреть на даты жизни, то сразу возникает вопрос: почему они объединены, перечислены через запятую – ведь Калужнин и Кордобовский – современники Филонова, Малевича, Ахматовой, Кузмина, а Кацнельсон – молодой человек совсем из другого времени.

Выставка раскрывается постепенно. Она начинается ранней графикой Константина Кордобовского, по которой сразу видно: это художник начала века, тяготеющий к авангарду. Он и правда был знаком с Филоновым и Малевичем, а когда авангард стал не в чести, предпочел не вставать в ряды приверженцев зарождающегося социалистического реализма, а уйти в тень, оставив видимой только одну часть своей деятельности – преподавание во Дворце пионеров. А потом началась война, и Кордобовский оказался в блокадном Ленинграде, но, медленно умирая от голода и холода, он не только продолжал работать, но создал графические листы, которые можно назвать вершиной его мастерства: в основном, это сказочные сюжеты, в том числе иллюстрации к сказкам Пушкина.

Куратор выставки писатель, культуролог Александр Ласкин рассказывает, что сначала у Кордобовского еще были краски, но потом они закончились, так что на некоторых черно-белых листах есть пометы – вот это – синий цвет, вот это – красный, вот это – зеленый. Еще теплилась надежда, что удастся выжить, раздобыть краски и закончить работу.
Александр Ласкин на выставке

Александр Ласкин на выставке



Где-то в середине зала графика Константина Кордобовского сменяется графикой и живописью Василия Калужнина. Он, лично знавший Ахматову, Кузмина, Есенина, дитя Серебряного века, тоже "спрятался" от официального искусства, оставив на виду только преподавание в Художественном училище. Он тоже пережил блокаду и продолжал работать. Его ранняя графика и послевоенная живопись никогда раньше не выставлялась. Описывать "картинки" – дело неблагодарное, но городские пейзажи Калужнина и некоторые натюрморты по-настоящему хороши. Но, конечно, дольше всего взгляд останавливается на пейзажах блокадного города – вот они, улицы, заваленные снегом, призраки мертвых автобусов и заледенелых домов, вот основание Александрийского столпа, превратившееся в сугроб. В центре – полотна из цикла "Эвакуация эрмитажных картин" – видно, для художника эта тема звучала особенно, и он хотел стоять рядом как бытописатель эпических событий.



Зал с работами Кордобовского и Калужнина словно двухэтажный: вверху, над картинами, он опоясан большими фотографиями времен войны и блокады. На одной из них запечатлен военный фотограф Александр Бродский, отец Иосифа Бродского, есть и кадры, которые сделал он. Так что картины как бы погружены в призрачный воздух времени.

Григорий Кацнельсон. Портрет Геннадия Гора

Григорий Кацнельсон. Портрет Геннадия Гора

Это впечатление усиливается, когда переходишь во второй, маленький зал, где этот воздух как будто сгущен едва ли не до состояния взрыва: это работы Григория Кацнельсона, посвященные нескольким известным писателям, а также Геннадию Гору, автору замечательных блокадных стихов. На одной стене – фрагменты авторской книги Григория Кацнельсона "Геннадий Гор. Стихи 1942-1943", на других – портреты Калужнина, Кордобовского, Гора, Вагинова, Хармса, Друскина и других персонажей "круга Гора", написанные специально для проекта "Блокада. До и после". Александр Ласкин объясняет, что это мемориальный зал людей 20-х – 30-х годов, трагически ушедших из жизни, – Филонов, умерший во время блокады, Хармс, погибший в тюрьме во время войны, Шостакович, Добычин, Вагинов. "Это такие мемориальные доски, причем очень важно, что Григорий Кацнельсон – человек молодой, если Калужнин и Кордобовский завершили свой путь в 60-70-е годы, то Кацнельсона от блокады отделяет три поколения, но странным образом у него есть такая уникальная способность откликаться на события прошлого".

Причем отклик звучит очень ярко и своеобразно: строчки Гора написаны на деревянных плашках, как на шпалах, лицо Хармса, заколоченное досками, как окно дома, покинутого хозяевами. Но мне больше нравится другой Хармс – парящий на велосипеде над городом, над своей зловещей судьбой, откуда он как будто ускользает, и ангел встречает его в небесах. От этой работы веет такой свободой, такой загадочной надеждой, попирающей горькую действительность.

Вообще выставка наводит на странные раздумья: эти художники прятали свое истинное лицо даже от учеников, изумившихся после смерти своих учителей, что, оказывается, они были настоящими мастерами. Но в дни войны, блокады все маски упали: смерть, стоявшая у дверей, держала за руку свободу. То же случилось и с Гором: по словам Александра Ласкина, это был человек "не из самых храбрых", но в блокаду, осознав, что умирает, он тоже вздохнул свободно и написал свои блокадные стихи, которых, как только смерть отступила, сам же испугался и спрятал в стол.

Но они живы. Григорий Кацнельсон бережно подобрал их, переплел, окружил рамой – как будто собственной душой, глядящей в глаза всем, кто жил в те страшные времена и чья речь оборвалась на полуслове.

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG