Ссылки для упрощенного доступа

logo-print
Я посмотрел телевизионную программу Первого канала – недавнюю беседу Владимира Соловьева с Александром Прохановым. О Проханове я писал уже давно, в 1990-х, мой текст назывался "Последний поэт", что-то вроде "соловья генштаба". Тезис был: Проханов плохой, но поэт, то есть человек, ставящий стиль выше материала. Слова важнее мыслей. При этом мысли симпатий тоже отнюдь не вызывали.

Прохановские мысли всем известны, и лишний раз их воспроизводить не стоит. Но вот я увидел его живьем, и мое представление о нем несколько скорректировалось – не скажу, что в лучшую сторону, но углубились. Я увидел не автора, а человека, услышал его живой голос. И главное впечатление: он человек несомненно искренний, человек верующий. В нем есть цельность. Искренность верований – совсем не гарантия их правильности, но живой Проханов производит несколько иное впечатление, чем его тексты. Меньше риторики и "стиля", больше "души". Это больная душа. И главное впечатление: он начинает видеться не в своем индивидуальном качестве, а в некоей сверхиндивидуальной типичности. Он представителен, а не случаен, он являет некий русский характер. С этим нельзя не считаться.

Что это за характер? Прежде всего, он глубоко и органически внеличностен, враждебен всякому индивидуализму. Человек – ничто, если он не включен в некую сверхиндивидуальную целостность, только это и важно в нем. Прав человека, то есть свободного раскрытия его индивидуальности, принципиально
Под непомерным давлением государственной машины русский человек нашел для себя более удобным отказаться от всякой ответственности за судьбы национальной жизни
не существует. Такой сверхличной ценностью предстает у Проханова государство. Идеология при этом значения не имеет, содержательного наполнения нет, а только формальное единство. Ему все равно, что царь Николай, что Сталин, что большевизм, что православие. Русская история предстает единым потоком, в ней нет развития, не образуется новое, а только каждый раз воспроизводится единственный конфликт: сильное государство – сильная культура, культурный расцвет; государство слабеет – и происходит крах национальной жизни. Проханов даже не задается вопросом о причине таких периодических крахов, ему не приходит в голову, что сама гипертрофия государства выступает такой причиной: не оттого ли, что подавление индивидуальных свобод и прав как раз ослабляет само государство?

Нет, причиной у него выступает усвоение Россией западных демократических и правовых ценностей. Сам Запад начинает слабеть и рушиться под бременем индивидуалистической идеологии, вектор будущего развития человечества на Востоке: в Китае, даже в Северной Корее. Тут ведущий Соловьев не выдержал: неужели Пхеньян лучше Сеула? Но такие вопросы отскакивают от Проханова, он их не видит и не слышит. И вот в этом экстремистском антииндивидуализме Проханов являет собой типичную русскую фигуру, как она сложилась за века государственнической гипертрофии. Это не единственный русский тип, но он существует и почти не меняется в русской истории, с ним нельзя не считаться. Но в этом не сила, а слабость русского человека, это его экзистенциальная капитуляция.

Под непомерным давлением государственной машины русский человек нашел для себя более удобным отказаться от всякой ответственности за судьбы национальной жизни. Власть и народная жизнь совершенно разошлись, об этом писали еще славянофилы: государство и земля живут разной жизнью, земля отталкивается от всякой политики, от всякого участия во власти. Но славянофилы при этом были анархистами, а Проханов отчаянный государственник. Но государство не может быть до конца сильным, подавляя личность, искореняя ее в самом составе народной жизни. И при этом наблюдается парадокс на самой глубине: русскому сознанию присуще понимание такой ситуации как морального, едва ли не религиозного блага. Власть, политические поползновения, мирские устремления греховны, и власть берет этот грех на себя. Так видит народ эту ситуацию.

Отсюда своеобразное обожествление власти в народном сознании: она берет на себя грехи мира, тем самым освобождая от греха народ. Властитель, тиран становится в народном сознании, даже скорее подсознании христоподобной фигурой, происходит отождествление Христа и Великого Инквизитора. Вот это и есть главный сюжет Проханова. Это глубоко архаическая ситуация, так сказать, русская палеоархеология. Но она существует и все еще находит речистых защитников, каков Проханов. Видеть и слушать его было интересно, это было погружение в темные русские глубины. И нельзя не согласиться с ведущим Соловьевым, сказавшим в конце передачи, что разговаривать с Прохановым не только интересно, но и страшно.

Герцен когда-то сказал о передовых русских: мы не врачи, мы боль. Проханов не врач и даже не боль, а сама болезнь.

Борис Парамонов – нью-йоркский писатель и публицист

Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции Радио Свобода

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG