Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Лео Штраус и его ученики


Лео Штраус, 1899—1973

Лео Штраус, 1899—1973

В New York Times от 10 июля появилась статья постоянного автора газеты культуркритика Эдварда Ротстайна (Edward Rothstein) на тему, которая приобрела в последнее время неожиданную актуальность. Это — оценка наследия Лео Штрауса (Leo Strauss) — немецкого эмигранта, работавшего в Чикагском университете, читавшего курсы об истории политической мысли и мирно умершего в 1973 году. Я уже не первый раз обнаруживаю эту тему на страницах самых солидных американских изданий, — посмертная слава Лео Штрауса (и, надо сказать, дурная слава) являет некий парадокс именно в американской культурной атмосфере. При этом, как выясняется, эту дурную славу ему создали по ошибке. Но сформулируем тему, как она дана у Эдварда Ротстайна:

Какой тиран мог более незаметным и мягким способом добраться до власти? Лео Штраус казался безобидным немецко-еврейским эмигрантом, убежавшим от Гитлера и читавшим курсы о Платоне и Маккиавели в Чикагском университете. Но, по мнению недавних его критиков, это он интеллектуально подготовил тот путч, который произошел спустя тридцать лет после его смерти и нашел кульминацию в иракской войне. Его ученики и последователи, говорят эти критики, хорошо усвоили его уроки и, как хорошие солдаты, терпеливо прошли марш через различные исследовательские фонды, институты и государственные учреждения. Потом они начали играть теневую роль в коридорах власти, особенно в министерстве обороны и госдепартаменте, приведя в конце концов государство к ненужной войне. Предположительно, их ментор бросает на них благосклонный взгляд с небес (или с противоположного небесам места), расплываясь от умиления.


Ротстайн приводит примеры демонизации Лео Штрауса: книга Энн Нортон под таким названием: «Лео Штраус и политика американской империи» — или антивоенный спектакль, поставленный в стиле агитпропа в Нью-Йорке известным своими левацкими симпатиями голливудским актером Тимом Роббинсом, где над сценой нависает лицо Штрауса.


Всем известны имена влиятельных сторонников политической философии Штрауса, сыгравших немалую, пожалуй что и главную роль в подготовке второй иракской войны: это главным образом Пол Волфовиц и Ричард Пёрл, занимавшие видные посты в министерстве обороны, в группе советников министра обороны Рамсфилда. Сейчас они отстранены от своей работы (Волфовиц, например, стал директором Мирового банка) и уже не влияют на международную и военную политику Соединенных Штатов, но их идейного вдохновителя Лео Штрауса продолжают поминать, представляя его чуть ли не идеологом консервативного крыла нынешней Республиканской партии.


Правда, в самое последнее время появились работы, ревизующие представление о зловещей роли покойника в воспитании поколения американских «ястребов». Статья Эдварда Ротстайна в NewYorkTimesкак раз и построена вокруг одной из них — это книга профессора Йельского университета Стивена Смита «Читая Штрауса: политика, философия, иудаизм». Набор таких тем может показаться странноватым, но мне, например, понятно, почему в этом комплекте появился иудаизм: конечно, речь тут идет о Спинозе, о его антиперсоналистической философии. Из статьи Ротстайна выясняется, что Штраус был также под сильным влиянием еврейского средневекового мыслителя Маймонида. Как всё это ложится в систему его собственной политической философии, мы еще увидим.


Вот основной тезис Стивена Смита в его подходе к Лео Штраусу:


Штраус совсем не был консерватором, он был другом либеральной демократии — одним из лучших друзей, которые она когда-либо имела. Более того, вопреки утверждениям его критиков, Штраус не смотрел на политику ни справа, ни слева, — он смотрел на нее сверху.


Вообще, знакомясь с Лео Штраусом, трудно понять, каким образом его мысль могли связать с политикой, понимаемой в прямом практическом, прагматическом смысле, установить его влияние на пентагоновских стратегов. Или как сами эти стратеги могли ссылаться на Штрауса — на что он им? Стивен Смит пишет:


Штраус, как и другие интеллектуальные беженцы из худших тиранических режимов ХХ века, признавал величие и достижения демократической современности, воплощенной в его новом американском доме. Но он также видел ее трудности, понимая, что в демократической культуре такие концепции, как добродетель и честь, менее значительны, чем равенство и свобода.


В демократии труднее провозглашать абсолютные нормы справедливости и морали, но легко видеть альтернативные перспективы и гарантировать им право быть высказанными. И если люди способны переделывать себя с такой демократической легкостью, почему бы не допустить, что их могут переделывать другие? Пластичность, податливость людей несомненна.


Но в этом и таится опасность:


Представления о совершенствовании человечества и его способности переделывать мир кончились тираниями ХХ века. Штраус предупреждал: «Мы не можем позволить себе быть льстецами демократии, как раз потому, что мы ее друзья и союзники.


Не забудем, что это убеждение человека, который своими глазами видел, как в рамках демократических институтов пришел к власти Гитлер. И если продлить эту тему в наши дни, как раз на ту сферу, где сказываются последствия деятельности его якобы учеников, то вот вам самый свежий пример: демократические выборы в ближневосточных странах приводят к власти крайние фундаменталистские элементы, скажем, «Хамас» в Палестине, или легализуют «Хезболлах» в Ливане. 21 июля Тед Коппел пишет в NewYorkTimes, что один авторитетный иорданский деятель сказал ему: фундаменталисты используют демократию, как туалетную бумагу — для разового употребления, а потом ее выбрасывают. В статье Коппела еще раз повторяется то, что говорилось уже не раз: демократические выборы в Ираке, давшие победу шиитам, — как раз то, что нужно шиитскому Ирану.


В свете того, что мы узнаем сейчас о Лео Штраусе, эта предполагаемая связь его идей с современным американским консерватизмом предстает неким скандальным парадоксом, какой-то квадратурой круга, которую принялись решать в высоких ведомствах.


В чем причина такой путаницы? Теперь, зная кое-что о Штраусе, можно ее увидеть и понять.


Лео Штраус был мыслителем элитарным. И даже точнее: он был мыслителем, понимавшим необходимость умственной, культурной, политической элиты даже и в демократическом обществе. Вспоминается Герцен, сказавший: нельзя пускать истину на голоса, то есть видеть в демократических процедурах единственный путь к правильным решениям. А в том, что большинство мыслей Лео Штрауса можно обнаружить в таких книгах Бердяева, как «Философия неравенства» или «Новое Средневековье», я не сомневаюсь ни на минуту. Демократическая практика разворачивается в количественном поле, в голосованиях, она разрешается механическим сложением (или вычитанием), но от необходимости качественного отбора, от создания элиты освободиться всё же нельзя. И в конечном счете именно элита принимает решения. Стоит ли спорить об этом, зная этапный труд Райта Миллса «Правящая элита», пятидесятилетие которого недавно активно отмечали в Америке? Основное у Миллса: решения принимаются в инстанциях, которые никто не выбирал. Положительное значение демократии в том, что она контролирует власть, ограничивает ее, не дает превратиться в абсолютную, а не в том, чтобы решать такие вопросы, как, скажем, использование стволовых клеток в медицине.


Возвращаясь к Штраусу: он подчеркивал, что древние мудрецы, вроде Платона или Маймонида, были не только элитарными, но подчас и эзотерическими учителями, что для их понимания требовались немалые умственные усилия и вообще некоторая как бы избранность, культурная аристократичность. Стивен Смит в книге о Штраусе пишет:


Древние напоминают нам, что человечество не бесконечно совершенствуемо, что идеальный мир не только разумом управляется, что культурное и историческое разнообразие не означает, что всё дозволено, что провозглашение равенства не гарантирует добродетели. Тем самым он согрешил против самой священной доктрины демократической культуры: равенства.


Парадокс Лео Штрауса в Америке двойствен. Во-первых, это попытка использовать его в принятии неких военно-политических решений. Я не думаю, что у него были какие-то основополагающие мысли на этот счет, хотя в одном из своих курсов он говорил о Макиавелли, а в знаменитом сочинении «Князь» есть глава под названием «Об артиллерии». Во-вторых, конечной целью американского вмешательства в Ирак было и остается построение демократической системы в этой стране, так что, каким бы ни было отношение Штрауса к демократии, нельзя ссылаться на него в оправдании каких-либо недемократических действий. В целом же получается, что некие верховные гуру, взявшие на себя заботу о низовых недомыслах — так можно понять основную рекомендацию Штраусу, — наделяют их именно демократией, а не какой-либо формой авторитарного управления. Так что если говорить о неудаче американской политики в Ираке, то не стоит ссылаться на Лео Штрауса, а уместнее еще раз вспомнить имена Вольфовица, Пёрла и прочих в этом роде.


Проблема равенства, эгалитаристского видения мира не решается тем, что в обществе неизбежно находятся люди, занимающие высшие места. Как известно, все равны, но некоторые равнее прочих. Право на руководящий авторитет дает не служебная должность, а духовное превосходство, а если это звучит слишком уж недемократически, — то профессиональная компетентность. Как говорил булгаковский профессор Преображенский, Маркс не учил пролетариев мочиться мимо унитаза. Так и Лео Штраус не учил своих студентов в Чикаго принимать служебное положение за духовное превосходство.


Вот тут и сказался основной парадокс самозваных учеников Штрауса: решение о возведении демократии в Ираке приняли сверху (не говоря уже о том, что со стороны), тогда как демократия рождается всегда и только снизу, самодеятельностью масс. Сейчас в Америке на высокой степени напряжения обсуждается вопрос: что первичнее — политические институты или культура в самом элементарном смысле, как быт и нравы народа? Одни говорят, что демократические институты будут менять культуру, порождать иной, демократический климат, другие, что вне уже наличных культурных установок, склоняющих к демократическим способам политической жизни, невозможно создать стабильные демократические институты. Здесь всё время идет речь о Ближнем Востоке, но ведь и русский пример можно вспомнить. Демократию России даровали сверху — и что получилось? Разве что еще не убивают друг друга, да и то есть (или была) Чечня, да зато криминальные разборки. Вот этот вопрос и есть квадратура круга или, еще одна традиционная загадка: что раньше — курица или яйцо? Недавно сообщалось, будто в Англии решили этот вопрос, будто раньше курица. Остается решить, что считать курицей.


XS
SM
MD
LG