Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Символ belle époque выставлен в Нью-Йорке


«Созданное в зените belle époque полотно Климта сконцентрировало в себе всю энергию западной культуры, умирающей от перенасыщенности»

«Созданное в зените belle époque полотно Климта сконцентрировало в себе всю энергию западной культуры, умирающей от перенасыщенности»

В музее Австро-германского модернизма, при большом стечении народа, сейчас происходят, так сказать, публичные крестины нового шедевра. Благодаря щедрости основателя музея, косметического магната Рональда Лаудера, Нью-Йорк обзавелся самой дорогой картиной в мире. Во всяком случае, из тех, что продаются. Это — полотно Густава Климта. Знаменитый портрет юной Адели, жены сахарного барона, был конфискован нацистами, и сейчас, после многолетней судебной баталии, в которой отличился американский адвокат, внук композитора Шенберга, картина возвращена из венского музея «Бельведер» законной наследнице. Сперва она предложила Австрии купить у нее картину, но когда та отказалась, полотно было продано нью-йоркскому музею за рекордную сумму в 135 миллионов долларов.

Конечно, история с картиной Климта вызвала сенсацию. Покупку обсуждали со всех сторон, включая нравственную. Один из аргументов «против» звучал так: лучше потратить миллионы на бедных. Меня этот тезис не убеждает. Если бы великие коллекционеры, вроде Медичи или Екатерины II, слушались моралистов, у нас бы не было ни Уффици, ни Эрмитажа.


Зато интересным мне показался другой аргумент. Критикуя покупку некоторые критики говорят, что одним росчерком пера филантроп переписал историю искусств. Заплатив бешеные деньги, Лаудер перекраивает устоявшуюся иерархию. В общепринятых монографиях Климт обычно характеризуются как модернист второго ряда, сильно уступающий в значении таким корифеям нового искусства, как Пикассо или Малевич. Однако теперь, после того, как за его картину заплатили столько, сколько стоит целый музей, критики поневоле должны принять к сведению произошедшую переоценку ценности. Конечно, деньги ничего не могут прибавить к достоинствам шедевра, но они меняют наше отношение к нему. И в данном, отдельном случае, я чрезвычайно этому рад. Я давно люблю Климта, специально ездил на чудную венскую окраину, в «Бельведер», где раньше хранились те самые работы, что теперь выставлены в Нью-Йорке. Теперь они будут под боком. Для нашего города это — бесценное приобретение и роскошный подарок. Еще и потому, что у космополитической и утонченной Вены никогда не было более достойного наследника, чем Нью-Йорк.


Добравшись до музея и отстояв свое в очереди, я пробрался сквозь заметно окрепшую охрану, прошел мимо элегантной венской мебели, окинул взглядом уже привычные полотна Кокошки и Шиле, и втиснулся в забитый толпой зал, где сейчас выставлены несколько пейзажей Климта, играющих роль свиты при королеве. Я, конечно, говорю об огромном, сияющем золотом портрете, который его новый владелец, хозяин музея Лаудер, гордо называл «нашей Моной Лизой».


И действительно, эта картина достойна стать символом своей эпохи, причем, какой эпохи — прекрасной: belle époque. Созданное в ее зените полотно Климта сконцентрировало в себе всю энергию западной культуры, умирающей от перенасыщенности. Застыв на грани, отделяющей фигуративную живопись от абстрактной, его картина стала вершиной модернизма: она уже нова, но еще и красива.


Климт не считал себя художником Заката. Напротив, как новый язычник, он воспевал торжество природы над цивилизацией. Последнюю он не любил, и в нее не верил. Когда столичный университет заказал ему аллегорические фигуры Юриспруденции, Философии и Медицины, художник изобразил их в виде горьких иллюзий, отравляющих счастливую жизнь «естественного» человека. Когда профессора отказались преподавать студентам науки рядом с кощунственными панно, Климт выкупил свои творения у заказчика и зарекся работать с государством. В сущности, его интересовала лишь одна тема: женщина, власть эроса. Даже на его лесных пейзажах каждая береза, выписана как красавица.


Эротизм Климта достигает своего изысканного предела в картине, на которой утонченная до болезненности, нервная девушка с тонким лицом и изломанными руками вписана в золотой византийский образ. Это — сама страсть, темная и опасная. Но все же, юная и прекрасная Адель с картины Климта никак не похожа на новую Афродиту — она слишком много знает и помнит. Если у языческих богинь Ботичелли не было истории, разве что — естественная, то климтовская Адель не может отказаться от своего цивилизованного прошлого, даже если бы она того хотела. Это не Венера, это — Европа. Устав от накопленной за века культуры, она пришла в храм любви жрицей чувственного культа. Ее худое стройное тело укутывает плотный золотой фон, в котором плавают символы полузабытых царств и религий — Египет, Крит, Микены. Этот шлейф из культуры стал пышной декоративной тканью ее платья. Опускаясь на сцену роскошным театральным занавесом, эта пелена прежних увлечений прикрывает собой утомленную Европу…


В сущности, Климт написал светскую, декадентскую икону, на которую могут молиться поклонники соблазнительной, но уже исчезнувшей культуры Старого Света. Адолф Лоос, теоретик и практик венского модернизма, лучшим представителем которого был Климт, провозгласил символ веры всего течения: «Всякое искусство эротично».


XS
SM
MD
LG