Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Мифы о Грузии в русской культуре




Иван Толстой:


О, Грузия! Нам слезы вытирая,


Ты русской музы колыбель вторая,


О Грузии забыв неосторожно,


В России быть поэтом невозможно.



Евгений Евтушенко… Как красиво, с какой любовью сказано, с каким пониманием традиции! Евгений Александрович! Где Ваш голос сегодня?



О, как душа моя тоскует по свободе!


Придет ли ночь или настанет день -


Мысль о моем истерзанном народе


Преследует меня, как горестная тень.


Сижу ли я в семье моей любимой,


Молюсь ли в храме - всюду вслед за мной,


Она как спутник следует незримый,


Чтоб возмутить душевный мой покой.


И тайный голос, сумрачный и страстный,


Не устает мое сознанье жечь:


- Пора, пора! Иди на бой опасный!


За родину свою вздыми кровавый меч!



К чему скрывать: безвременной могилой


Свой смелый подвиг увенчает тот,


Кто в яростной борьбе померяется силой


С безжалостным врагом, терзающим народ.


Но, боже мой! Хоть ты открой народу -


Кто до сих пор, когда, в какой стране


Без жертвы и без ран свою купил свободу


И от врагов своих избавился вполне?


И если я в расцвете юной жизни


Теперь стою на грани бытия, -


Клянусь моей возлюбленной отчизне:


Такую смерть благословляю я!



Григол Орбелиани. Перевод Николая Заболоцкого.



Грузия, грузинский дух, грузинские имена растворены в русской культуре и невычленимы из нее. Шота Руставели, Нина Чавчавазде, Нико Пиросмани, Ладо Гудиашвили, Булат Окуджава, Ираклий Андроников, Зураб Соткилава, Нани Брегвазде, Вахтанг Кикабидзе, Отар Иоселиани, Георгий Данелия, Софико Чиаурели, Николай Цискаридзе, Нина Ананиашвили, Тенгиз Абуладзе – это чья культура? Грузинская? Русская? Нет – всемирная. Но, конечно, рожденная во взаимном притяжении России и Грузии.


Прежде, чем углубиться в эту тему, мы попросили нашего корреспондента Юрия Вачнадзе рассказать, что происходит в Тбилиси сегодня.



Юрий Вачнадзе: На фоне обострившихся до предела взаимоотношений с Россией, панорама грузинской жизни последних дней являет собой некий аудио-визуальный контрапункт. На взрывные диссонансные аккорды теле- и радио новостей накладывается привычная картина будничной жизни. С одной стороны, как бы происходит нечто до сих пор не представимое, с другой же, вроде ничего не меняется. Для простого жителя Грузии, говорю об этом не понаслышке, тут нет противоречий. Все отлично понимают, что шпионская история стала как бы лакмусовой бумажкой. В России проявились и открыто заявили о себе те силы, которые и в советские, и в нынешние времена постоянно вынашивали в душе ненависть к так называемым «лицам кавказской национальности», в частности, а порой и особенно - к грузинам. До поры до времени это прикрывалось лицемерными словами о дружбе и любви. Что же касается привычного течения жизни, не вводить же нам на самом деле в обиход термин «лица славянской национальности» и, тем более, не устраивать на них облавы. В Грузии этого не было никогда просто потому, что и не может быть никогда. Кстати, давая интервью в тбилисском аэропорту перед отлетом в Москву, сотрудники российского посольства единодушно сожалели о временном, по их мнению, отъезде, надеялись на быстрейшее возращение и сдавали в багаж ящики с грузинским вином и боржоми. Несмотря на все мои, я бы сказал, отчаянные попытки усечь хотя бы один случай публичного проявления неприязни к единоверному русскому народу, сделать этого не удалось. Малочисленная получасовая демонстрация против действия российских властей у здания посольства России, естественно, не в счет. После долгих поисков, в одной из грузинских газет мне удалось обнаружить заметку о том, что в Бахтрионском супермаркете Тбилиси один из постоянных покупателей Очаковского пива сказал в сердцах продавщице: «Дайте любое грузинское пиво. Только не российское!». Вот, пожалуй, и весь сказ.



Иван Толстой: Наша программа сегодня все же посвящена тому, что объединяет народы, что дает пример прекрасного взаимного оплодотворения культур – русско-грузинским творческим связям. Юрий Вачнадзе представит своего собеседника Нодара Андгуладзе.



Юрий Вачнадзе: Нодар Давидович Андгуладзе - известный оперный певец, народный артист Грузии, заведующий кафедрой сольного пения Тбилисской консерватории - свыше 40 лет исполнял ведущие теноровые партии на сцене Тбилисского оперного театра и на мировых оперных сценах. Его отец, легендарный грузинский тенор, народный артист СССР, ученик Вронского и Станиславского Давид Ясонович Андгуладзе был основоположником грузинской вокальной оперной школы. Он воспитал целую плеяду замечательных певцов – Зураба Анджапаридзе, Зураба Саткилава и многих других. Сын и достойный ученик Давида Ясоновича Нодар Андгуладзе стал достойным продолжателем дела отца.



Нодар Андгуладзе: Такого положения, как сейчас создалось, никогда не было, в культурном отношении. Это всегда были отношения очень гармоничные, внутренне согретые, особенно согретые внутренним пониманием с обеих сторон. Если можно здесь говорить о сторонах. Поскольку какое-то единство духа здесь преобладало над какими-то противопоставляющими моментами. Скорее, такого формообразующего характера. По содержанию это всегда была какая-то одна культура. Может, она обусловлена православием и какими-то историческими судьбами Европы на Востоке.


И вот в контексте этих великих традиций культурных взаимоотношений вдруг наступает какой-то обвал. Конечно, мы думаем, что культуры это не коснется, мы как будто повисли в воздухе. Очень трудно добраться до Москвы или обратно из Москвы до Тбилиси, все как-то стало непреодолимым. А культурные связи это непрекращающийся диалог, актуальность проблем. Я только сегодня смотрел по Москве передачу об Окуджаве. Один этот образ достаточен. Это какой-то символ для меня всего того, что нас объединяет именно в культурном, творческом отношении, в смысле искусства, большого пласта искусства, поэзии, духа, понимания истории. У нас такие связи были в нашей семье. Это иногда игнорируется.



Юрий Вачнадзе: Кем игнорируется?



Нодар Андгуладзе: Какой-то официальной структурой. К этому никто не прислушивается. Станиславский был учителем моего отца. Вы видите, здесь автограф Константина Сергеевича, подаренный им в 34 году. Константин Сергеевич обдумал эту надпись. «Милому изменнику Датико Андгуладзе от любящего его Станиславского. 34-1 год». Дело в том, что отец, после возвращения в Москву, пошел в Большой театр.



Юрий Вачнадзе: Возвращения откуда?



Нодар Андгуладзе: Из Тбилиси. Он был с Константином Сергеевичем с 27-го по 29-й год, вернулся в Тбилиси, а потом Большой театр его пригласил. И вот под такими кавычками эта «измена» была здесь подчеркнута. Хотя связи они не потеряли до самой смерти Константина Сергеевича. Давид Андгуладзе был первым учеником Константина Сергеевича, который жил у него в швейцарской несколько месяцев по приезде в Москву первый раз, и первый человек, которому Константин Сергеевич прочел свою работу «Работа актера над собой». Андгуладзе был проводником идей Станиславского в оперном театре. И сам создал свою творческую биографию и личность на эстетике театра Станиславского и всем нам преподал ее.



Иван Толстой: Обратим свой взгляд в прошлое. Какую краску вносила Грузия в русскую жизнь 150-200 лет назад? У нашего микрофона главный редактор московского журнала «Дружба народов» Александр Эбаноидзе.



Александр Эбаноидзе: Если мы попытаемся прислушаться к атмосфере Москвы начала 19-го века, выражаясь литературно, фамусовской Москвы, мы отчетливо расслышим в ней грузинскую ноту. Ее привносят поселенцы Большой и Малой Грузинских улиц, свита и челядь грузинских царей с чадами и домочадцами. Не стану рассказывать о хрестоматийных персонажах этого времени – 13-ти генералах грузинах, защищавших Москву в Бородинском сражении, даже о самом знаменитом из них, национальном герое России Петре Багратионе. Попробую взглянуть на прошлое совсем под другим и не совсем обычным ракурсом. Из означенной московской среды вышла одна из знаменитейших женщин пушкинской эпохи Александра Осиповна Смирнова-Россет. «Черноглазая Россетти», как называли ее современники. Близкая приятельница Пушкина, Жуковского, Гоголя, Лермонтова, родоначальников лучшей литературы мира, сказал бы я, ценивших ее ум, обаяние и непосредственность в общении.


Однако мой рассказ не о ней, а о ее деде – князе Дмитрии Цицианове-Цицишвили. В воображаемом разговоре с Александром Первым Пушкин пишет: «Все сочинения противузаконные приписывают мне, так же, как все остроумные выходки князю Цицианову». Этот человек был действительно необыкновенно остроумен, и своеобразие его юмора попробую на некоторых примерах показать. Князь Дмитрий уверял московских приятелей, что у него на родине выгодно заводить мануфактурное производство потому, как нет надобности красить пряжу. Все овцы рождаются разноцветными, - говорил он. А пчеловода-помещика, какого-то подмосковного барина, хваставшего своими породистыми пчелами, озадачил небрежным: «Да что это за пчелы? Вот у нас пчелы – каждая с воробья!». Когда же помещик изумленно спросил, как же они в улей-то залезают, князь, поняв, что переборщил, с улыбкой разъяснил: «Ну, у нас не то, что у вас - у нас хоть тресни, а полезай!».


Склад ума этого первого на Руси абсурдиста, русского Мюнхгаузена удивлял современников, как, впрочем, и нас, и производил впечатление. Так, по мнению многих пушкинистов, одна из строф, не включенная в окончательный текст «Евгения Онегина» возводит к цициановской шутке. Князь Дмитрий рассказывал, что Светлейший, то есть Потемкин, послал его к государыне с чем-то чрезвычайно срочным, и он помчался так скоро, что шпага, торчащая из коляски, трещала по верстовым столбам, как по частоколу. Из этой выразительнейшей гиперболы родились пушкинские строки:



Автомедоны наши бойки,


Неудержимы наши тройки,


И версты, теша праздный взор,


Мелькают мимо, как забор.



Другим колоритным грузином фамусовской Москвы был князь Петр Шаликов, Шаликашвили, по-видимому, один из предков известного американского генерала Джона Шаликашвили. Некий московский бретер вызвал его на дуэль, сказав: «Стреляемся завтра же, в Кунцеве». Но каков ответ! «Что, - сказал князь Петр, - вы хотите, чтобы я не спал всю ночь и пришел туда на трясущихся ногах? Нет, если стреляться, то сейчас же и здесь». От такой решимости бретер слегка опешил и, смеясь, протянул руку в знак примирения. Несомненно, два воскрешенных персонажа и связанные с ними истории привносят в старую Москву грузинский колорит, грузинский привкус, я бы сказал, грузинский шарм. Конечно, я мог бы привести множество примеров более серьезного характера. С Грузией в разной степени связано творчество таких корифеев русской культуры как Пушкин, Лермонтов, Одоевский, Яков Полонский, Чайковский, здесь же начинался творческий путь Льва Толстого, Горького, здесь начиналось богословие Флоренского и философия Эрна. Не забудем и породнение национальных элит, в том числе царских фамилий вплоть до наших дней, славную деятельность на военном и научном поприще князей Грузинских, вклад в русскую культуру Цертелева, Южина, Грузинова и многих других. Вспомним, в конце концов, о грузинском происхождении композитора Бородина и грузинских корнях крупнейшего государственного деятеля Михаила Тореловича Лорис-Меликова, по завещанию канцлера похороненного в родном Тбилиси.


Мое сообщение не может быть названо очерком, разве что штрихами, которые я завершу словами прекрасного знатока Кавказа Василия Львовича Величко, вполне точно выражающими характер российских отношений к началу 20-го века.



«Пока мы дорожим своею верою, Грузия нам духовно близка. Эта связь запечатлена потоками рыцарской грузинской крови, пролитыми под русскими знаменами на ратном поле в борьбе за наше общее дело, дело православной культуры. Пока мы верим в эту задачу и придаем значение своим знаменам, мы должны смотреть на грузин, как на братьев. Неужели за какие-то 10-15 лет все могло так перемениться?».



Иван Толстой: Одним из самых известных в России переводчиков грузинской поэзии был Борис Пастернак. Что значила для него Грузия? Размышляет сын поэта Евгений Борисович.



Евгений Пастернак: Грузия значила для Пастернака очень много. Он познакомился с ней в критический момент своей жизни, в год, который он называл «последним годом поэта», потому что это был год самоубийства Маяковского, год раскулачивания, которое он видел и которое произвело на него чудовищное впечатление. Тогда его разыскал Паоло Яшвили и пригласил с его новой женой Зинаидой Николаевной в Тифлис. И страна, в которой еще не начинались трагические исторические перемены, страна, с историей, которая была нетронутой, знакомство с грузинской интеллигенцией, сохранившей черты тех людей, которые принимали в свое время Пушкина, Лермонтова, Грибоедова, во время кавказских войн, и были для них обществом, перед этим только что был там Андрей Белый и тоже дружил с грузинскими поэтами, - это все было для Пастернака новым источником вдохновения. И этот новый источник вдохновения позволил ему написать книжку «Второе рождение», в которой описание поездки в Грузию снабжено большими историческими экскурсами и выражением того восторга, который вызвала в нем тогда эта страна.


Его близкими друзьями стали Леонидзе, Паоло Яшвили, и, в первую очередь, Тициан Табидзе. По возвращении в Москву, осенью, наладилась переписка с Грузией, и Пастернак, Тихонов и еще несколько человек взялись за переводы новой грузинской поэзии и, собственно, создали лирическую поэзию Грузии на русском языке.


Эти книжки вышли, они были обсуждаемы, грузины ездили сюда на декаду, пользовались огромным успехом. Это был такой творческий восторг. Но творческий восторг скоро перешел в глубокую скорбь и тревогу. Потому что в Грузии начался 37-й год. Сталин и Берия расправились с грузинской интеллигенцией и историческим сознанием в значительной мере еще жестче, чем в России. Во всяком случае, если говорить о друзьях Пастернака, Табидзе и Яшвили погибли, Мицишвили, Шеншашвили и много других, а семьи из остались без поддержи. Пастернак взял на себя заботу о вдове Тициана Табидзе Нине Александровне и их дочери. И эта забота, беспокойство о судьбе Тициана, который, как считалось, сидел и, вроде бы, были надежды на его освобождение, окрашивала всю дальнейшую его жизнь вплоть до смерти Сталина, когда на процессе Берии и его сообщников было выяснено, что Тициан был убит почти в день своего ареста.


Горе этой утраты выразилось в письме Пастернака к Нине Табидзе. Он понял преступность режима и власти, глубокую преступность и глубокую вину всех перед памятью ушедших, потому, что все это несправедливость и историческая бессмысленность. Вот эти письма составляют одни из самых ярких страниц жизни Пастернака.


В следующий раз Пастернак был в Грузии в 33-м году, написал в 36-м два длинных стихотворения из «Летних записок друзьям в Грузии», потом он перевел величайшего грузинского лирика Бараташвили, поэта сродни нашему Баратынскому и Лермонтову, целиком на русский язык. Поехал с этим в Тифлис и там увидел Нину Александровну Табидзе, которая не появлялась в обществе (ей это было запрещено), и работала на бойне веттехником, и потребовал, чтобы ее пустили в Большой оперный театр, где он читал свои переводы из Бараташвили, к ней обращаясь.


Нина Александровна приезжала к Пастернаку часто. Когда Пастернак в последний раз был в Грузии, за год до своей смерти, он останавливался у нее в доме и на вокзале крикнул ей, стоя уже на площадке вагона: «Нина, поищите меня у себя в доме. Я там остался».


Так Нина Александровна приехала, когда она узнала о последней смертельной болезни Пастернака, и была с ним, и заботилась о нем до последнего его дня. Пастернак пользовался в Грузии огромной любовью как поэт близкий, понимающий суть грузинского таланта, грузинской культуры. Это продолжалось на нашей памяти и продолжается сейчас. Его бумаги, которые оказались частично там, бережно хранятся, и письма его издал замечательный, ныне покойный литературовед Гия Маргвелашвили, в виде отдельного тома, который обошел все языки мира.


Я пользуюсь тем, что вы мне дали возможность говорить о Пастернаке и Грузии для того, чтобы передать привет тем в Грузии, кто помнит о нем, поймет, что отношение Пастернака к Грузии - это показатель отношения к Грузии лучшей части русской интеллигенции, русской творческой интеллигенции, русской поэзии, русской литературы, длящееся с великой нашей литературы 19-го века.



Иван Толстой:



Сны о Грузии - вот радость!


И под утро так чиста


виноградовая сладость,


осенявшая уста.


Ни о чем я не жалею,


ничего я не хочу -


в золотом Свети-Цховели


ставлю бедную свечу.


Малым камушкам во Мцхета


воздаю хвалу и честь.


Господи, пусть будет это


вечно так, как ныне есть.


Пусть всегда мне будут в новость


и колдуют надо мной


милой родины суровость,


нежность родины чужой.



Белла Ахмадулина.



Вахушти Котетишвили: То, что сейчас происходит, по-моему, это, во-первых, из-за недостатка культуры, из-за дефицита культуры и это долго не может продолжаться.



Иван Толстой: Поэта-переводчика Вахушти Котетишвили представляет Юрий Вачнадзе.



Юрий Вачнадзе: Голос Вахушти Котетишвили, глухое, надтреснутое его звучание – результат тяжелой болезни. Вахушти, в первую очередь, замечательный переводчик персидской, немецкой, русской поэзии на грузинский язык, но он и писатель, и собиратель, и пропагандист народного поэтического фольклора, и сам превосходный поэт. В Санкт-Петербурге недавно вышел в свет автобиографическая книга Котетишвили «Мой век минутный», а буквально на днях в Грузии издана книга его переводов русской поэзии на грузинский язык с параллельными текстами. В свое время, будучи в гостях у Вахушти, Андрей Вознесенский посвятил ему экспромт:



Не царевны повсюду,


А лягушки-квакушки,


Если хочется чуда –


Загляните к Вахушти.



Вахушти Котетишвили: Несмотря на то, что я пережил очень много трагических событий я, все-таки, оптимист и я верю в духовность, и я верю, что эта духовность победит. Что касается русско-грузинских культурных связей, об этом даже и не стоит говорить, потому что это ясно, какие у нас были культурные связи, какие у нас были каналы духовности, духовного общения, и что значит для грузин русская культура и, по-моему, и для русских тоже, потому что не зря же Пастернак, Мандельштам, Марина Цветаева и другие великие русские поэты переводили грузинскую поэзию на русский язык. Так что это ясно и всем известно.


Кроме того, я хочу отметить, что одна из моих специальностей - это переводческая деятельность. А переводчик - это посредник между народами, культурный посредник. Это очень кровно относится ко мне. Я очень переживаю каждый нюанс и очень сожалею, что сейчас такое тяжелое положение, такие фашистские замашки, к сожалению, со стороны России. Они никак не могут привыкнуть к мысли, что Грузия может и хочет стать свободной независимой страной, независимым государством. Знаете, культура не имеет границ, искусство не имеет границ. Для меня и русская поэзия, и русская культура, и французская культура, и итальянская культура - это моя культура. Данте - мой поэт, Гете – мой поэт, Пушкин - мой поэт. И никто не может отнять у меня этого. И, естественно, Руставели для них тоже близок. Так что никакая политика не может помешать этому.



Иван Толстой: Еще одним русским поэтом, чье творчество не представимо без переводов с грузинского, был Николай Заболоцкий. О его Грузии рассказывает сын – Никита Николаевич.



Никита Заболоцкий: Для Заболоцкого переводы были совершенно необходимы, потому что его собственные стихи печатали неохотно - только в конце жизни дело как-то улучшилось. Поэтому Николай Алексеевич искал переводы. Причем он не хотел переводить что-либо, что попадаться под руку. А поэзия Грузии его заинтересовала, он сразу понял, что это явление значительное в мировой литературе. Первое знакомство с грузинской поэзией произошло еще до 35-го года, когда Тынянов посоветовал Заболоцкому перевести поэму Григола Орбелиани «Заздравный тост». И вот он принялся за эту работу, а в 35-м году, в литературном клубе Союза писателей в Ленинграде был устроен вечер грузинской поэзии. Он познакомился с двумя лучшими, пожалуй, поэтами Грузии - с Симоном Чиковани и с Тицианом Табидзе. И собственно вот это знакомство и решило все дело. Важно то, что и Чиковани и Тициан Табидзе как-то сразу обратили внимание на Заблоцкого. Там читали стихи, Николай Алексеевич тоже читал свои стихи. Они-то знали хорошо русский язык, и друг другу взаимно понравились. Симон Чиковани стал близким другом Николая Алексеевича. До последних дней он был не только дружен, но и готов был оказать любую помощь.


С Тицианом Табизде было дело хуже, потому что в 37-м году его арестовали и расстреляли. Поэтому это знакомство было недолгим, хотя деятельным. Симон Чиковани пригласил Заболоцкого в Грузию. Осенью 36-го года Николай Алексеевич поехал в Грузию, и тут уже он познакомился с более широким кругом грузинских поэтов и с грузинской поэзией, вообще с Грузией. Его, как грузины умеют, встретили очень гостеприимно. Жене он писал в письме: «У меня здесь шумный успех, знаменитые писатели, орденоносцы, каждый день приглашают на пирушки, заставляют читать стихи и стонут от восторга. В газете будет мой портрет и беседа со мной, повезут по Грузии. С Иорданишвили заключил договор на подстрочник. Водят по театрам».


В общем, в 36-м году уже можно считать, что Заболоцкий познал Грузию, грузин и грузинских поэтов, и вернувшись в Ленинград, он сделал переводы нескольких стихотворений Чиковани и Табидзе. А главное, что он уже переговорил в Грузии о том, чтобы сделать переработку для юношества поэмы «Витязь в тигровой шкуре» Шота Руставели.


Все казалось бы все хорошо. Но тут подошел март 38-го года, когда уже Заболоцкий был арестован и обвинен в различных фантастических грехах. Интересно, что в обвинительном заключении несколько пунктов было, и один пункт был такой: «Осуществлял организационно-политическую связь с грузинскими буржуазными националистами». Так что и дружбу с грузинами таким образом истолковали.



Иван Толстой: Продолжить обзор русско-грузинских культурных связей – теперь уже в ХХ веке – взялся Александр Эбаноидзе.



Александр Эбаноидзе: В советских условиях Грузии и грузинам не грозила русификация, к чему медленно, но шло дело в 19-м веке. Помню, как в популярной некогда телепередаче Генриха Боровика ведущий спрашивал девочку-грузинку: «В какой стране ты живешь?». По тому, как строился сюжет передачи, по ее пафосу, он ждал ответа - в Советском Союзе. Но девочка просто и совершенно бесхитростно отвечала: «В Грузии». Максимум, на что ее удалось уломать дополнительными вопросами это «В советской Грузии».


Краеугольным камнем в наших отношениях в 20 веке мне хочется назвать Маяковского. Не декларация интернационалиста, а глубокое и искреннее волнение слышится в его словах: «И только нога ступила в Кавказ, я вспомнил, что я грузин». Уроженец Багдади, перед которым поэт остался в поэтическом долгу, ученик кутаисской гимназии, он в совершенстве владел грузинским, то и дело высекая на грузинском каламбуры. Так, уговаривая поэта Надирадзе пойти с ним в кафе поэтов вместо концерта тенора Батистини (дело в было в предреволюционном Питере) он говорил: «У нас хоть послушаешь стихи, а твой Батистини просто батистрини» (по-грузински этой значит утиные мозги). А зайдя в тбилисский духан с двумя приятелями, он сказал официанту, поставившему на стол 4 стакана: «Или принеси одного человека, или унеси один стакан». Маяковский свой в Грузии. Там ежегодно отмечают дни Маяковского - любимого и родного поэта.


Близость русской и грузинской литератур, двух великих поэзий прекрасна и достаточно изучена историками литературы. Она не была плодом государственной политики, которая, впрочем, создавала условия для проявления. Она родилась из глубины той взаимной приязни, взаимного влечения, о которой, в частности, говорил Василий Величко. Но приязни и влечения в сфере духовной. Интеллектуальной, артистической.


Были и иные точки приложения и проявления ментальной общности. Это театр Немировича-Данченко, уроженца Тбилиси, Коте Мардженишвили и Георгия Товстоногова, Роберта Стуруа и Чхеидзе, обогативших своими постановками лучшие сцены Москвы и Питера, Резо Габриадзе, по-русски озвучивавший спектакли своего волшебного театра и покоивший русских зрителей своей «Сталинградской битвой, это актерские судьбы Южина и Кузьминой, Лебедева и Луспекаева. Это кинематограф Михаила Калатозова, Марлена Хуциева, Георгия Данелия, привнесших в русское кино то, что характеризуя черноглазую Россетти, ее друзья называли непосредственность в общении.


Это, наконец, грузинский кинематограф 70-80 годов, признанный самобытным и ярким явлением мирового киноискусства – Абуладзе, Чхеизде, Иоселиани, Шенгелая и другие. Ведь все они выпускники московского ВГИКа. Сколько великолепных грузинских певцов помнит Большой театр, так же как Тбилисская опера помнит начинавших на ее сцене Лемешева и Пирогова.


Большой русский композитор Стравинский как-то воскликнул: «Услышать грузинское пение и умереть». Вот, что значит тонкий музыкальный вкус. Гордостью же для каждого грузинского меломана (прирожденная музыкальность - это почти все население страны) остаются слова Шаляпина: «Я рожден дважды - для жизни в Казани, а для музыки - в Тифлисе». Специалисты знают, что именно там русский самородок получил первые уроки вокала и вышел на сцену.


И все-таки вернемся к литературе. Николай Тихонов писал: «Для русских поэтов Грузия были тем же, чем Италия для поэтов европейских. Следуя высокой традиции, по влечению сердца к ней тянулись все поколения советских поэтов от Есенина и Пастернака до Евтушенко и Вознесенского. А чего стоит такая русско-грузинская фигура как Булат Окуджава? Но я бы сказал, что особой нежностью исполнены отношения Грузии и Ахмадулиной. Ее знаменитая книга, изданная в 70-х годах в Тбилиси, любовно названа «Сны о Грузии». Также Белла Ахатовна назвала большой поэтический цикл, посвященный грузинским друзьям и опубликованный в журнале «Дружба народов».



Иван Толстой: В эти дни Юрий Вачнадзе встретился с режиссером Робертом Стуруа.



Юрий Вачнадзе: Знаменитый грузинский режиссер Роберт Стуруа не нуждается в особом представлении. Народный артист, лауреат многих театральных премий Грузии, государственных премий СССР и Грузии. Он поставил более 80-ти спектаклей. Из них свыше 20-ти на мировых театральных сценах. Плодотворно работает режиссер и в России. В театре «Сатирикон» Стуруа поставил Шекспировского «Гамлета» и «Сеньора Тодеро-хозяина» Гольдони, в театре « Et cetera » - «Венецианского купца» Шекспира и «Последнюю ленту Креппа» Беккета. Перечислять многочисленные постановки нет смысла.



Роберт Стуруа: Сейчас я был как раз в Москве, недели две назад, у меня был очень кратковременный визит, меня пригласил театр « Et cetera », под руководством Калягина, где нужно было восстановить спектакль «Шейлок», который я поставил по пьесе Шекспира «Венецианский купец».


За три дня я не успел его там восстановить, так как процесс превратился в нечто другое. И они меня еще раз пригласили, я должен был 7-го поехать после премьеры в Тбилиси. Но, к сожалению, самолеты уже не летят в Россию. Когда я был там второй раз, Александр Александрович Калягин пригласил меня на радио, где он ведет программу «Театральный перекресток», если я не ошибаюсь, и он неожиданно для меня достал выписку из Российской Энциклопедии, это как бы Большая Советская Энциклопедия, но уже не советская, а российская, которая выпущена недавно, и где была моя фамилия было написано – «русский грузинский режиссер». И были перечислены все мои титулы, все, что я делал. Я, конечно, несколько удивился. Хотя где-то в глубине души я на него оскорбился, но сейчас мне не хочется, чтобы было написано так. Я бы написал грузинский русский режиссер.



Иван Толстой: Vox populi , глас народа. Кто из грузинских актеров, певцов, писателей вам нравится. Такой вопрос на улицах Петербурга задавал наш корреспондент Александр Дядин.



- Я очень люблю актрису Нани Брегвадзе. Очень мне она нравится. Женщина моего поколения. У меня, например, хорошие остались впечатления. Я туда ездила и там прекрасные люди, очень гостеприимные.


- Шота Руставели. Из курса литературы. Остального не помню даже.


- Кикабидзе первый приходи на ум. Была несколько раз в Тбилиси, в свое время. Прекрасный город, прекрасные люди. Просто жалко и обидно, что так все получается.


- Сосо Пасеашвили. Да, Грузия это не плохо, Грузия - это хорошо, на самом деле. Это правители – у них все по-другому.


- Шота Руставели бесподобный совершенно. Природа очень красивая. Вообще, мне кажется, что грузинские женщины очень красивые.


- Маквала Катрашвили, великая певица Большого театра, Нани Георгиевна Брегвадзе, про Ваханга Кикабидзе я молчу, это народный человек. А если смотреть в корни, рядом Тбилиси, монастырь Джвари – место, которое взял Лермонтов, в котором живет его Мцыри. Грузины - это очень теплый, любвеобильный, гостеприимный народ. Они удивительные люди и очень жаль, что недальновидность верхушки не дает простым людям любить друг друга.


- Так чтобы я сразу сказала... Кроме артиста, который в «Мимино» играл... Вахтанг Кикабидзе. Шота Руставели - это грузинский поэт? «Витязь в тигровой шкуре». Уже во взрослом возрасте с удовольствием читала. На самом деле жалко, что происходят такие разногласия. Но мне кажется, что это не на уровне простого народа, а именно на уровне правительства.


- Только Кикабидзе. То, что он тогда и выступал еще, и первые мелодии были. С тех он так и остался. Больше никто.


- Я как-то была на концерте, был какой-то грузинский ансамбль, и было очень красиво. Но, конечно, публика были только представители Грузии. Я не чувствовала себя своей. Потому что они так активно поддерживали, а мы так не умели.


- Я бывал в Грузии на практике, когда закончил институт. Тбилиси мне очень понравился. Люди очень доброжелательные. Гостей встретить только грузины так могут. Вообще, я не плохо отношусь к грузинам.


- Может быть, знаю каких-нибудь, но я не знаю, что они грузинские. С национальностями у меня не очень хорошо.


- Вино я не пью грузинское, а культура… Софико Чаурели, Кикабадзе, «Мимино» - любимый фильм.


- Кикабидзе, Нани Брегвадзе, Гварцители. И я очень часто бывала в Грузии. Они всегда был очень веселые, щедрые. В общем, у меня отношение к Грузии было хорошее. Поэтому сейчас я просто удивлена, что такое происходит. И считаю, что в этом виновато именно правительство Грузии, а не сами люди.


- Я много общался с грузинскими учеными, Грузия - это страна с великой культурой, еще христианство было в Грузии начиная с 6-го века, а что касается сегодняшнего конфликта, то все люди играют в игры, иногда эти игры принимают причудливые формы. Кто-то кого-то арестовал, кто-то кого-то выслал, хотя ничего трагического, по-моему, не происходит, в общем, нормальные дипломатические и бюрократические игры.



Иван Толстой: Юрий Вачнадзе продолжает беседу с режиссером Робертом Стуруа.



Юрий Вачнадзе: Как-то я беседовал с Гией Канчели, моим другом, вашим - в первую очередь, и он мне сказал весьма знаменитую фразу, что его произведения играли всюду. Во всем мире, действительно, исполняется Гия Канчели. «Но такого слушателя, как в России, нигде нет. И такой тишины, во время исполнения моего произведения, я просто нигде не встречал». Вот как, по-вашему, каков российский зритель, и каков он, когда он смотрит поставленную вами пьесу?



Роберт Стуруа: Мы только что вернулись из Калининграда, где мы принимали участие в фестивале, мы повезли туда «Гамлета». Я знаю, что в этом городе не совсем хорошо знают наш театр - в виду определенных географических условий туда трудно было ехать в советские времена, сейчас стало уже легче. Я должен сказать, что был перевод с титрами, но никто не читал титры в виду того, что это очень неудобно. Я смотрел в зрительный зал и видел, что они прекратили смотреть на титры, я не убежден, что они все читали «Гамлета» до прихода на спектакль. Но я такого благородного и благодарного зрителя, как вы Калининграде, давно не видел.


И я должен сказать, что это как будто и радует, но, в то же время, я извиняюсь, но я считаю, что это к политикам не имеет никакого отношения. Это отдельная часть нации.


Когда я впервые был в Америке, и когда спросил, кто у вас там государственный министр у одного из просвещенных людей, он мне сказал: «Не помню, кажется, этот или, кажется, тот». И мне было очень странно, что этот интеллигентный человек не знает министра иностранных дел своего государства. И только сейчас я понимаю, что быть интеллигентом - это не обязательно знать, кто тобою руководит. Иногда бывают такие моменты в истории, когда власть и дух соединяются, потому что к власти приходят люди благородные, честные, и они стараются делать все, чего требуют традиции этого народа, дух этого народа. Но это бывает настолько редко, что в истории я могу привести только 6-7 примеров.


И поэтому мне бы хотелось, чтобы этот зритель, который сидел в Калининграде, или зритель, который в Самаре смотрел мой спектакль, который поставил Ростропович вместе со мною «Смерть Иоанна Грозного»... И когда в этом голодном городе я вышел с генеральной репетиции, на которую мы пустили публику, какая-то немолодая женщина в очень задрипанном пальто (была зима) преподнесла мне завядшие цветы, какие-то странные, я бы не мог их определить - ни полевые они были, с каким-то хорошим прошлым эти цветы, для меня это был самый большой подарок, который я получал от зрителя в России.



Иван Толстой: И в завершение нашей программы поэт-переводчик Вахушти Котетишвили прочтет стихи Марины Цветаевой в оригинале и в своем переводе.



Вахушти Котетишвили:



Я - страница твоему перу.


Вс e приму. Я белая страница.


Я - хранитель твоему добру:


Возращу и возвращу сторицей.



Я - деревня, черная земля.


Ты мне - луч и дождевая влага.


Ты - Господь и Господин, а я -


Чернозем - и белая бумага!







Материалы по теме

XS
SM
MD
LG