Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Гость программы - поэт Виктор Куллэ

Яков Кротов: Сегодняшний выпуск нашей передачи посвящен встрече с поэтом, литератором Виктором Куллэ, посвящен проблеме слова - слова человеческого, слова о Боге.

Краткая справка: Виктор Альфредович возглавлял журнал "Литературное обозрение", потом "Старое литературное обозрение", но, мне кажется, для поэта и литератора все это периферийно.

Как вы объясните свои слова "Поэт рисует белое на белом"?

Виктор Куллэ: Это написано в 90-е годы - маленький экивок Бродскому: "Белое на белом". Я думаю, один слой белого подразумевает потенцию - белый лист бумаги как таковой, а второй - попытку на этом белом листе нарисовать некий адекватный след от себя самого. Есть такая буддистская притча. К учителю пришли ученики. Он положил лист бумаги, поставив посередине точку. "Что вы видите?" "Я вижу точку", - сказал один. Второй сказал: "Я вижу жирную черную точку". А третий сказал: "Я вижу жирную черную точку по самому центру". Учитель заплакал. Его спросили: "Почему ты плачешь?" "Потому что вы увидели жирную черную точку и не увидели роскошного белого листа чистейшей рисовой бумаги".

Яков Кротов: Я с удовольствием использую эту вашу притчу в полемике с антиклерикалами, которые в основном порицают, что духовенство пьет, торгует, ворует и насилует.

Совместимо ли занятие поэзией и литературой с верой?

Верующих хороших поэтов гораздо больше, чем неверующих

Виктор Куллэ: Я думаю, совместимо. По крайней мере, я знаю примеры замечательных священнослужителей-стихотворцев. А верующих хороших поэтов, я думаю, гораздо больше, чем неверующих. А самое главное - человек, который всерьез занимается этим и положил на это жизнь, рано или поздно чувствует себя в роли медиума, то есть он испытывает некий проходящий, энергетически диктующий поток. Это не означает принадлежности к конкретной конфессии, он не верит, а знает, что есть нечто выше, устроенное более мудро, более сильно, более добро и более разумно, чем ты.

Яков Кротов: Старая латинская поговорка говорила: жрецы-авгуры при встрече друг другу подмигивают, тем самым сигнализируя, что есть профаны, но мы-то с тобой понимаем. Я имел в виду примерно то же. Когда юноша в 15 лет впервые попадает в храм, он с благоговением (если есть вера) относится и к кадилу, и к уборщице с половой тряпкой, и к свежевымытому кафелю. Для него все свято. А священник на это смотрит уже как на хозяйство, быт, и в алтарь часто входит без трепета. Человек, работающий со словом, знает про слово то, чего не знают профаны. Означает ли это, что вы бы не сказали, что Бог злой?

Не «в начале было слово», а «в начале был детский крик»

У вас, кстати, обыграно: не «в начале было слово», а «в начале был детский крик». Означает ли это, что, большинство верующих боится высоких слов, таинственности самого языка Священного Писания, а вы подмигиваете и говорите, что этого не надо бояться?

Поэт рисует белое на белом

Виктор Куллэ: Не надо бояться высоких слов. У меня есть еще и такая строчка: «то, что мы именуем «пафос», было древним грекам страданием». Другое дело, что высокие слова были в свое время замусолены символистами, которые их профанировали бесконечными мудростями, плясками. Потом еще соцреализм густо унавозил высокие слова, и пошла обратная реакция. Но дело в том, что идет как бы общая тенденция, и это гибельно для искусства. Двигаться надо своей колеей. Вообще, в искусстве путь движения по линии наибольшего сопротивления - это единственно честный путь. Меня спрашивают: ты пишешь в мейнстриме или не в мейнстриме? По-моему, мейнстрим - это оскорбление для любого пишущего. Ведь если сейчас все охальничают и глумятся, значит, надо пытаться заново зарифмовать «любовь» и «кровь», чтобы это снова заиграло.

Виктор Куллэ

Виктор Куллэ

Яков Кротов: А в этом нет механичности - мейнстрим, не мейнстрим? Были времена, когда Церковь в Европе была мейнстримом. Были времена, когда - отнюдь. Сейчас - немножечко того, немножечко мейнстрима.

Виктор Куллэ: Но Церковь - это структура, организация, а искусство - не организация, это совокупность. Культура - это совокупность индивидуальных усилий. Церковь - инструмент цивилизации, а не культура.

Яков Кротов: В таком случае, на чем же мы будем драться? Я не побегу в прокуратуру с заявлением, что вы оскорбили мои религиозные чувства.

Не надо бояться высоких слов

Виктор Куллэ: Культура - это то, что усложняет каждое произведение. Культура немножечко изменяет структуру того, что было сказано до тебя, и усложняет твою картину мира.

Яков Кротов: А Церковь, по-вашему, что-то другое?

Виктор Куллэ: А Церковь начала с того, что из огромного количества свидетельств о Господе избрала четыре.

Яков Кротов: Вы читали остальные, которые она не избрала?

Виктор Куллэ: Конечно! Я читал то, что до нас дошло.

Яков Кротов: Я думаю, это вполне репрезентативный выбор - Евангелие от Фомы (3 экземпляра), Апокалипсис и т. д.

Виктор Куллэ: Нет! Я имею в виду Апокалипсис Петра, Евангелие от Петра и массу других вещей.

Яков Кротов: Но это же кич, это чудовищно!

Любая табличка ограничивает свободу. Табличка "Я - христианин" ограничивает Христа в твоей душе

Виктор Куллэ: Это не кич. Это более древние документы. Одним из факторов доказательства подлинности Евангелий является их разночтение - разные люди свидетельствовали по-разному. Вообще-то, я бывший физик.

Яков Кротов: В какой-то момент вы писали о том, что гуманитарии неспособны понять место незнания в жизни.

Виктор Куллэ: Это Володя Губайловский писал, а я перепостил.

Яков Кротов: Но мне показалось, что вы с ним вполне солидарны и в этом смысле не считаете себя гуманитарием.

Виктор Куллэ: Любая табличка ограничивает свободу. Табличка "Я - христианин" ограничивает Христа в твоей душе. Любая структура придумана Дьяволом. Любовь создана Господом.

Яков Кротов: Когда я читал ваши стихи, у меня в голове крутился вопрос о Церкви. Вы же тоже начали с китча, с пошлятины, что Церковь - организация, попы - администраторы, торгуют водкой и шампанским.

Виктор Куллэ: Я как раз про то, что торгуют водкой и шампанским, никогда не писал.

Яков Кротов: А черная точка - вы разве не на это намекали?

Католики говорят: «кто непогрешим?»

Виктор Куллэ: Нет. Это я намекал на то, что человек всегда слаб. Католики говорят: «кто непогрешим?». Но проблема в другом - в том, что человек - все-таки в достаточной степени ограниченный приемник этой информации: милости, мудрости, света, любви и т. д, транслируемой сверху. Когда несоизмеримый сигнал воспринимается слабым приемником, он принимается с искажениями. И вот это как раз к вопросу о четырех Евангелиях и о том, почему каждое слово должно быть сохранено и драгоценно. В тот момент, когда оставили четыре, была густо унавожена почва для возрастания легенды о Великом Инквизиторе, то есть когда человек посмел не благоговейно сохранять все посеянные зерна, а для своего удобства решил - нет, вот это я могу отсечь. Правда, отец Костя Кравцов утверждает, что в таких случаях есть некая соборная воля Церкви, благодать. Но я-то понимаю, что все-таки, наверное, на Константинопольском Соборе речь шла о контактах с властью и куске хлеба от императора.

Яков Кротов: Это тоже чепуха. Вы же переводите Микеланджело, который сказал, что "всё, что нужно – это отсечь лишнее". Это же ровно тот же самый процесс.

Христос – это и есть всё, что нужно! Всё остальное – это посредники

Виктор Куллэ: Христос – это и есть всё, что нужно! Всё остальное – это посредники. Первая степень искажения – это то, что ты человек. Я думаю, что человек сотворен по образу и подобию, но все-таки он не в состоянии создать Вселенную – только в душе своей, а не извне. То, что мне передано – это еще только эстафета, только потенция. Я думаю, что мы живем в дне шестом, что и грехопадение, и вся история змея, яблока, изгнания, – это все элементы сотворения человека. Человек – это потенция. А дальше ему Господь передал эстафету. И чтобы соответствовать внутреннему отпечатку образа и подобия, человек должен совершать постоянный внутренний, душевный труд. И тогда, может быть, он оправдает возложенные на него Творцом надежды.

Яков Кротов: В своем очерке о Бродском вы ссылаетесь на его фразу о том, что "сочинительство стихов есть упражнение в умирании".

Виктор Куллэ: Это мысль Платона, а не Бродского.

Яков Кротов: Но разве не вернее будет сказать, что стихотворчество – это упражнение в воскресении?

Культура по определению дискомфортна

Виктор Куллэ: Не знаю. Я в свое время написал: «Что есть искусство? Лишь борьба со смертью,// как и любовь прочнее, чем любовь». Кстати, возвращаясь к теме разницы между культурой и цивилизацией, культурой и прогрессом. Культура – это усложнение картины мира, прогресс – это идея прямой линии. Грубо говоря, культура по определению дискомфортна, а прогресс нацелен на то, чтобы сделать жизнь более комфортной. Но без баланса между ними, без внутреннего дискомфорта движение прогресса вперед невозможно.

Яков Кротов: Вначале программы вы Церковь поместили туда, где цивилизация, а не культура.

Виктор Куллэ: Цивилизация и культура – это две противоположные вещи. Вот для меня самым волшебным является Святой Франциск, который просто учил: будьте подобны Христу. Все! Не надо иерархии, не надо посредника между душой и Господом! И без того любое слово, перевод с внутреннего языка на словесный – это еще одна степень искажения.

Яков Кротов: И это говорит поэт!

Виктор Куллэ: От чувства бессилия передать то, что ты чувствуешь в своей душе.

Яков Кротов: А вы думаете, священник этого не испытывает?

Цивилизация и культура – это две противоположные вещи

Виктор Куллэ: Я уверен, что в этом смысле труд батюшки, который реально работает с людьми в своем приходе, который, может быть, в абсолютно сожженную душу заронит зерно, как-то согреет, – это неизмеримо важнее, чем написание любого стихотворения.

Яков Кротов: Из клерикальной хижины я вам скажу, что священник, который работает с прихожанами, - это плохой священник. Это почти Антихрист. Священник работает с Богом и дает Богу работать с собой. А прихожан в каком-то смысле не существует.

Виктор Куллэ: Чудовищно звучит – «работает с Богом»! «Покорствует воле», «служит орудием», но не «работает». Работа подразумевает равноправие.

Яков Кротов: Быть священником означает быть равноправным Богу и работать с Богом, как токарь работает с болванкой. Быть человеком означает быть равноправным Богу. Образ и подобие – это не кот чихнул.

Виктор Куллэ: Человек слаб. Мы не знаем природы. Мы судим о некоей проекции. В тот момент, когда слово стало плотью и обитало с нами, для тех, кто был вокруг Него, вера была не нужна. Они увидели Его!

Яков Кротов: Так здесь и нужна вера.

Виктор Куллэ: Нет, вот как раз и не нужна вера. У них было твердое знание, что Он был распят, и Он воскрес. Им надо было передать веру пастве, тем, кто не видел. А они – апостолы! Они знали, они видели его. Я недаром помянул трансляцию свыше. Мне не надо верить в то, что там нет черного ужаса, хаоса, чего-то еще, а есть свет. Я знаю, что там есть свет.

Яков Кротов: Апостол Фома или другие, которые «блаженны не видевши и уверовавши», все равно были в состоянии полного ступора до момента вознесения и еще после, пока, наконец, не совершается чудо Духа. Я бы сказал, что это и не знание, и не вера. Вот Мария видела Иисуса. Она видела 4 кг фиолетового окровавленного новорожденного ребенка. Это что, помогает вере? Это величайшее препятствие. Это нам – о! Владимирская Богоматерь! Это уже как бы стихотворение. А она видела то, что в основе стихотворения – слово как таковое, которое не имеет рифмы. Одно слово нельзя зарифмовать.

Слово – это попытка описать чудо

Виктор Куллэ: Она видела не совсем слово. Слово – это проекция. Она видела чудо. А слово – это попытка описать чудо.

Яков Кротов: Мне ужасно понравилась ваша фраза в стихотворении о том, что «в начале был детский крик». Вот этот крик, когда легкие младенца вдыхают воздух, и он начинает от ужаса кричать, потому что до этого не было самого процесса дыхания.

Виктор Куллэ: Может быть, сейчас я бы так не написал, все-таки четверть века прошло. Но в принципе, в чем чудо христианства лично для меня по сравнению с какими-то другими замечательными и, может быть, очень удобными конфессиями? В том, что это идея Бога, протянувшего руку своему творению, воплотившегося в сына. Идея протянутой руки. Мне кажется, это символ. Для меня и пришествие Спасителя – это тоже протянутая рука. Это не урок, не воспитательная акция…

Яков Кротов: То есть не воскресная школа, а школа Воскресения.

Виктор Куллэ: Да, и эта рука протянута с любовью. Это важно.

Яков Кротов: Вы говорите, что мы живем в шестом дне. Это, по-моему, довольно типическая для творческих людей позиция - что грехопадение было нужно, потому что без этого не было бы иконы Троицы и так далее.

Виктор Куллэ: Нет, я не говорю, что оно было нужно.

Яков Кротов: Другими словами, поэту обязательно быть алкоголиком или можно без этого обойтись? Обязательно блудить, как Пушкин или Блок?

Виктор Куллэ: В основе любого сакрального занятия…

Яков Кротов: А что значит – сакральное занятие? Жизнь – сакральное? Ребенок в песочнице – два притопа, три прихлопа. Он упорядочивает хаос. Он же не грешит. Это сакральное занятие?

Для меня пришествие Спасителя – это протянутая рука

Виктор Куллэ: А что значит – грешит или не грешит? Он не ведает, что такое грех. А вот, с точки зрения, скажем буддиста, ребенок в песочнице, который возьмет и просто оборвет крылышки кузнечику, согрешит.

Яков Кротов: С моей точки зрения – тоже.

Виктор Куллэ: Но он же не ведает, что это плохо. Когда-то я для себя сформулировал, вслед за Фомой Аквинатом, основу греха. Самый страшный грех в моем понимании - это поставить себя на место Господа. Это то, с чего начал Лукавый. Это как раз то, почему я восстал против слова «работает». Нет отношений начальника и подчиненного, есть отношения отца и дитяти. Отец еще может работать с дитятей, дитя с отцом не работает. Дитя только благодарен отцу или капризничает, вредничает.

Яков Кротов: До Христа это, наверное, было правильно. А во Христе, все эти 2000 лет вы уже не рабы. Я называл вас друзьями. Вы свои Богу. В том-то и дело, что поставить себя на место Бога…

Виктор Куллэ: Это аванс, потенция. Я предоставил вам возможность быть не рабами. Но вам дана свобода воли, на вас же лежит и ответственность за этот образ и подобие. Вам не дали духовную ренту. Вот Он положил жизнь, претерпел муки! А ты что сделал?

Мы живем в мире посредников. Весь ХХ век – это идея превосходства толкователя над Творцом. Христос – Творец, Церковь – посредник.

Яков Кротов: В Евангелии апостол Павел говорит, что есть один посредник – Господь Иисус Христос. Он имел в виду, что других посредников быть не должно. Но ведь он-то сам тоже был посредником. Вы все - сыновья Божии и дочери Божии – это и есть посредничество. Человек как посредник между Богом и миром, образ и подобие.

Виктор Куллэ: А что значит тогда «мир»? Это некая среда обитания, которую творит для себя человек?

Яков Кротов: Творение без человека, творение до человека. Первые пять дней, условно говоря…

Виктор Куллэ: Каким образом человек может быть посредником между Господом и коровой?

Яков Кротов: Весь тварный мир, кроме нас, грешных, - это огромный белый киноэкран. И человек - тот, для кого этот киноэкран. Мы пишем нашей жизнью на белом. В этом смысле ваш образ равновесности, компенсации – это как Господь сказал: "Возьми свой крест и раздай свое имение". Вот это положи, а это возьми, и будет нормальное чувство полета, то есть равновесия в движении, а не в ступоре. Я это к тому, что вы же очень классический поэт по форме. У вас есть рифма.

Виктор Куллэ: По крайней мере, стараюсь. Для меня верлибр – это высшая форма поэзии. Мне адски сложно это написать.

Яков Кротов: Каков для вас стимул творчества? Вот человек рождается в мир из рая. В раю не может быть творчества.

Самый страшный грех в моем понимании - это поставить себя на место Господа

Виктор Куллэ: А вот это вечная проблема, которой я не ведаю. Например, Бродский писал, что рай – это идеальный тупик. Непонятно, что там. Но то, что мы что-то не в состоянии себе представить и понять, это не значит… Почему мы считаем – «законы природы»? Вот недавно открыли нейтрино, еще что-то. А почему мы считаем, что мы все сигналы любви, веры сразу взяли и поняли? Гуманитарное послание тоже требует бесконечного уточнения, как и физическая картина мира. На это и работает искусство. Почему мы уверены, что мы раз и навсегда все истолковали и дальше сидим в этих рамках? Мы не пониманием, что такое рай. Была, в сущности, одна-единственная попытка, дерзновенная и недосягаемая – это попытка Данте что-то описать. И то у него самая популярная и самая лакомая книга для читателей - это "Ад". А до "Рая" добираются немногие. В лучшем случае со скукой прочитают.

Яков Кротов: В ваших текстах я местами слышу Максимилиана Волошина: "В начале было слово, а на деле// был детский крик. Родители глядели// на сморщенную бьющуюся плоть// отдельной жизни, не подозревая// как будто ни о чем и уповая,// что будет добр рассеянный Господь// к стране, в которой повезло родиться// их сыну, где способность повредиться// в уме есть способ не сойти с ума".

Это ведь волошинский размер. Это сознательно? Или просто нравится Волошин?

Виктор Куллэ: Волошин мне нравится. Более того, меня как-то постоянно втягивали в эти игры. Довлатов говорил, что "нескромно пытаться себя равнять с Чеховым или Толстым. " Вот мне нескромно с Волошиным…

Яков Кротов: И опять волошинские нотки, но не волошинские мысли: "Ведь с Богом человек, когда он спит,// а бодрствовать сподручней по лекалам.// Господь забылся творчеством. Лукавый// присвоил быт".

Виктор Куллэ: Это недавние стихи. И это то, за что я сейчас отвечаю.

Яков Кротов: Но ведь это же цинизм.

Господь забылся творчеством. Лукавый присвоил быт

Виктор Куллэ: Князь мира сего, Лукавый присвоил быт.

Яков Кротов: Но Господь, как только это сказал, сразу кончил быть Князем мира сего.

Виктор Куллэ: Нет, Князь мира сего – Лукавый, естественно. Господь – Творец. А Дьявол как раз посредник.

Яков Кротов: Первый религиозный опыт человечества – это опыт ночных видений.

Виктор Куллэ: Да, опыт пророков.

Яков Кротов: Но на Евангелии начинается дневная эпоха в духовной жизни. Она закончится в Гефсиманском саду. Это Его страдания. А с тех пор нам дан свет. Мы живем в свете. Хотим мы или не хотим, свет Христов освещает всех.

Виктор Куллэ: Но во время света Христова, за 2000 лет человек стал лучше или хуже? Для души стало лучше?

Яков Кротов: Мне, кажется сатанизм – это попытка видеть жизнь в понятиях «хуже» или «лучше».

Виктор Куллэ: В принципе, да. Хорошо: богаче или беднее для души, светлее или темнее?

Яков Кротов: Либо живее, либо мертвеннее.

В культуре, в искусстве прогресса не бывает

Виктор Куллэ: Бродский говорил: Рождество – точка отсчета. И эта идея – разница между циклическим античным сознанием и линейной идей прогресса… Мы почему-то всегда забываем о том, что прогресс в науке, в развитии теории систем, в информатике – это всегда нечто поступательное. В культуре, в искусстве прогресса не бывает. Любая культура каким-то образом уходит вглубь, вширь, но не вверх. Там как-то все сложнее устроено. Вот фраза, что Господь пришел, жертвой своей искупил… А дальше мы, как рантье, живем на его жертве? Обеспечены светом на всю оставшуюся жизнь, или что? Вот покойный Веничка Ерофеев говорил: "Все, что тебе осталось – совесть и вкус". Вот совесть и вкус не позволяют мне относиться так, что однажды была принесена жертва Спасителя, а я буду купаться в лучах его любви на халяву. Мне кажется, что любовь – это внутренний труд. Это постоянное движение навстречу миру, навстречу любимому.

Яков Кротов: С вами никакого патриарха не надо, никакого епископа! Вы замените весь Синод.

Виктор Куллэ: Любовь – это труд души.

Яков Кротов: А нельзя, чтобы любовь – это любовь?

Виктор Куллэ: Нет, любовь – это любовь, но для меня любовь – это не только свет.

Хотим мы или не хотим, свет Христов освещает всех

Яков Кротов: Одна из лучших проповедей, которую я слышал… Это было в Новой деревне, где служил отец Александр Мень, но это не он говорил. Была Пасхальная Великая суббота, перед самой ночной службой. На клиросе - ужасно уставшие бабульки, потому что в это время очень много поется и читается. Сидим. И вдруг одна бабулька говорит: "Всю жизнь сладкий Господь, и мы, как мухи".

Виктор Куллэ: Да, да, да.

Яков Кротов: Вот вы в свете. У вас об этом есть в каком-то переводе, что «ты дал мне в тесноте простор».

Виктор Куллэ: Да, 4-й псалом.

Яков Кротов: Значит, свет во мраке?

Виктор Куллэ: Да.

Яков Кротов: То есть мрак есть, но свет отменяет мрак, хотя технически не освобождает от мрака.

Виктор Куллэ: Я не знаю.

Яков Кротов: Вы поэт. У вас есть бумага, есть свобода.

Виктор Куллэ: Я иногда пробалтываю какие-то вещи, смысла которых, может быть, даже и не понимаю. Так было изначально со всей поэзией. Я однажды написал: "А может, чтобы увидеть свет, достаточно выключить тьму?".

Яков Кротов: Но это будет насилие.

А может, чтобы увидеть свет, достаточно выключить тьму?

Виктор Куллэ: Я не знаю. Я знаю, что в этой ситуации я не смею навязывать никому, в первую очередь, читателю какую-то свою картину мира, потому что я не Кант, не Гегель. Я не создаю картину универсума.

Яков Кротов: Дайте я прочту ваш перевод из Микеланджело (и если вы посмеете сказать, что это не создание картины мира, то я повешусь): "Себя утратить — муки нет жесточе!// Ответствуй, Отче,//кто сумел, словно тать// в грудь проникнув, отнять// талант и волю, просочась сквозь очи?// Ответствуй, Отче!// Кто посмел, не касаясь,// сердце смять, словно плод,// и за что наказанье?// Не Любовь ли грядёт,// чтоб тесноту мою пространством распирать?// А ну как через край плеснёт?"

Это - что, не картина мира?

Любовь – это внутренний труд. Это постоянное движение навстречу миру, навстречу любимому

Виктор Куллэ: Это картина соприкосновения с миром, ошеломление от волны любви, с которой встретился, и ты еще неизвестен. Кстати, это к вопросу про внутренний труд. Труд ведь не над чем-то там – над удержанием любви, а труд над собой, чтобы быть достойным, соответствовать этой любви, не разочаровать ее, чтобы чудо хрупкое, которое тебе даровано, не разрушить.

Яков Кротов: А что это за картина мира, в которой есть край, за который боязно? Что, любовь выведет тебя за этот край? По-моему, близко к тексту.

Виктор Куллэ: Это близко к тексту. А я напомню перевод Андрея Андреевича: "Я пуст, я стандартен. Себя я утратил.// Создатель, Создатель, Создатель,// Ты дух мой похитил,// Пустынна обитель.//Стучу по груди пустотелой, как дятел:// Создатель, Создатель, Создатель!"

По-моему, тут совершенно другая мысль.

Яков Кротов: Ваш перевод - почти подстрочный (я смотрел итальянский вариант). И все-таки, в вашей картине мира можно работать с Богом? Есть смысл жить, не выходя за край? Разве это будет жизнь?

Если долго вглядываться в бездну, то бездна начинает вглядываться в тебя

Виктор Куллэ: Любой стихотворец всегда выходит за грань. Заглянуть за грань – это поэзия, это огромный центробежный процесс сознания, ускоритель сознания, как любил говорить тот же самый Бродский. В некоторых сферах иногда бывает, что человек находит тонкое удовольствие в том, чтобы вовремя остановиться, а в некоторых случаях - как раз дерзость - заглянуть за край, то есть довести мысль до конца и дальше, как Цветаева, как тот же Бродский, как все романтики поголовно, и еще постоять на краю бездны и полюбоваться. Но, как известно, если долго вглядываться в бездну, то бездна начинает вглядываться в тебя.

Яков Кротов: Я закончу стихотворением, которое наш гость написал с подачи другого известного поэта - отца Стефана Красовицкого: "Черт – горд,// Бог – строг".

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG