Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

"По вновь открывшимся обстоятельствам"


Всеволод Мейерхольд (1874–1940), тюремная фотография

Всеволод Мейерхольд (1874–1940), тюремная фотография

Реабилитация Всеволода Мейерхольда в 1955 году

60 лет назад, 26 ноября 1955 года решением Верховного суда СССР был реабилитирован расстрелянный в 1940 году по сфабрикованному обвинению режиссер Всеволод Мейерхольд один из великих реформаторов театра.

Всеволод Мейерхольд был признан в дореволюционной России, где он был с 1907 года главным режиссером Императорских театров Санкт-Петербурга, драмы и оперы – Александринского и Мариинского. 25 февраля 1917 года, в самом начале февральской революции в Александринке шла премьера лермонтовского "Маскарада" в его постановке. В 1918 году Мейерхольд стал коммунистом – он хотел служить своим искусством революции.

Мейерхольд оставался верен режиму Сталина, но, как и многие верные коммунисты, был отнесен к "чужим", арестован и расстрелян как шпион. Он несколько раз, в частности, в письме к Молотову, написанном за две недели до расстрела, отказался от своих обличавших его как иностранного шпиона и троцкиста показаний, сделанных под пытками, которые он в том письме описал. Его жена актриса Зинаида Райх была зверски убита в своей квартире вскоре после ареста Мейерхольда.

Зинаида Райх и Всеволод Мейерхольд

Зинаида Райх и Всеволод Мейерхольд

В 1955 году, т.е. спустя два года после смерти Сталина, тогда все еще почитаемого, еще не развенчанного Хрущевым, в Москве две молодые женщины – 37-летняя Татьяна Есенина, приемная дочь великого реформатора мирового театра режиссера Всеволода Мейерхольда, и его внучка 31-летняя Мария Валентей – начали добиваться на тот момент практически невозможного – реабилитации Мейерхольда. Трудности состояли в том, что во многих инстанциях сидели враги и ненавистники Мейерхольда, те, кто добивались закрытия его театра, а после закрытия клеймили Мейерхольда в печати. т.е. участвовали в травле Мастера, как многие именовали Мейерхольда в театральной среде.

Мария Валентей

Мария Валентей

Но обе современные Антигоны (как воплощения верности родственному долгу) в 1955 году были готовы сделать все возможное и невозможное. И судьба послала им союзника в лице молодого следователя военной прокуратуры Бориса Ряжского.

После письма Татьяны Есениной Маленкову в январе 1955 года дело Мейерхольда было взято на рассмотрение на предмет возможной реабилитации. И оно 1 июля 1955 года поступило от начальства к 29-летнему старшему лейтенанту, следователю Военной прокуратуры Борису Ряжскому, которому была поручена проверка всех обстоятельств дела.

Вот его рассказ (1988):

"Все дела расписывал и передавал нам начальник. Вижу, в дело Мейерхольда вложена записка "Прошу переговорить". Прихожу к нему в кабинет, он говорит: "Там упомянуто Постановление ЦК по театру Мейерхольда. Так что ты смотри, сначала расследуй все обстоятельства, потом пиши представление в ЦК, чтобы отменяли постановление, а уж после ставь вопрос о реабилитации".

В самые первые дни после того, как я получил дело Мейерхольда, ко мне пришли Татьяна Сергеевна Есенина, дочь Зинаиды Райх и Сергея Есенина, воспитанная Мейерхольдом, и внучка Мейерхольда от первого брака Мария Алексеевна Валентей. Выслушали они меня, Маша была очень сдержанна, а Татьяна Сергеевна восприняла мой рассказ горячо, возбужденно. Ей вскоре нужно было уезжать к себе в Ташкент <где она навсегда осела после эвакуации во время войны>, решили, что помогать мне будет Маша. Показал я им составленный по материалам дела список "вредителей" и "шпионов", соучастников Мейерхольда. Татьяна Сергеевна говорит: "Пастернак жив, он здесь, в Москве. И Олеша в Москве". Я-то эти фамилии узнал только из материалов дела, в нем Пастернак и Олеша проходили как завербованные Мейерхольдом члены "вредительской" организации, и я был уверен, что они погибли с ним вместе. Отметила Татьяна Сергеевна в тот день в моем списке крестиками, кто жив, кто в Москве, кто умер, кто сидит…"

Свои опросы по списку Борис Ряжский начал с актеров, игравших у Мейерхольда, с его учеников.

Борис Ряжский

Борис Ряжский

"Еще до первой встречи с Ильинским вызвал я к себе в прокуратуру Николая Охлопкова. Он только что возвратился из поездки в Англию, был очень насторожен, официален, разговор никак не получался. Мы решили, что лучше приехать мне к нему в театр. Он и там сначала страховался, но в театре-то я его прижал, он стал откровеннее. Там же, в театре, он познакомил меня с М. Бабановой, с нею у нас был важный подробный разговор. Познакомил меня Охлопков и еще с кем-то из актеров. После этих встреч я понял, что нечего вызывать таких людей в прокуратуру и допрашивать, нужно разговаривать с ними по-людски, иначе окажусь в глупом положении.

И пошел калейдоскоп. Всех, кого мог, я опросил, человек сто. Быстро сработал по Москве беспроволочный телеграф, начались телефонные звонки, чаще анонимные, подсказывали, какие из статей нужно разыскивать, с кем связаться и тому подобное. Сам я физически не мог все это собрать, помощников не полагалось, искать статьи и добывать отзывы деятелей культуры о Мейерхольде бегала Маша, а Ярослав Михайлович, тесть мой, сидел в Театральной библиотеке в закрытом фонде (я ему специальный мандат выдал) и делал на машинке выписки и аннотации.

Эренбургу я позвонил домой, приехал, привез дело, сказал, что обвинения в шпионаже отпадают. О том, что якобы это он, Эренбург, завербовал Всеволода Эмильевича во французскую разведку, говорить не стал, но Эренбург спросил: "Наверное, и я там где-нибудь прохожу?" Целый день я у него просидел, о многом он рассказал, вынул откуда-то из-под спуда книгу о театре революции. "Почитайте, – говорит, – она вам поможет”. А у меня тогда кроме "Моей жизни в искусстве" был уже полученный от Э. Гарина первый том волковского “Мейерхольда”.

К М. Ромму я приехал на студию во время съемок; когда он узнал, о чем пойдет речь, с ним плохо сделалось, он не смог сразу говорить. Там же, на студии, я виделся и с И. Пырьевым. Очень хорошие музыканты были, Шебалин, Софроницкий, особенно Оборин Лев Николаевич. Долго не мог я поймать Д. Шостаковича и условиться о встрече с ним. Он собирался в Ленинград, и я попросил его перед отъездом повидаться со мною, заехать в прокуратуру, но, когда он приехал, я увидел, что сделал огромную ошибку. У нас в прокуратуре (на Кировской, 41) обычно кругом было полно народа, места не найдешь спокойно поговорить, а Шостаковичу, когда он узнал от меня правду о гибели Всеволода Эмильевича, стало дурно, совсем плохо, еле вынесли его от меня. После этого я уже никого не вызывал, ездил к людям сам.

Однажды, помню, являются ко мне в прокуратуру Кукрыниксы. "Что же вы нас не вызываете? Мы тоже работали со Всеволодом Эмильевичем, хотим написать вам о нем!" – "Ради бога, – отвечаю, – прошу вас, Маша к вам придет, передайте с нею ваше заявление…" …В конце сентября я ездил в Ленинград, встречался с Черкасовым, Меркурьевым, Вивьеном. Для хода реабилитации эти отзывы были очень важны. Становилось очевидным, что не стали бы такие заметные люди рисковать именем, званиями, если бы Мейерхольд того не заслуживал. Выглядели письма очень веско, никто не ограничивался простым "Я знал Мейерхольда", писали о чем-то конкретном, о каком-то спектакле и т. д., а для реабилитации эти документы имели огромное значение. Я понимал, что в 1955 году с А. Яблочкиной спорить никто не станет, она любого переспорит и свои слова отстоит. Я к ней ездил домой, она меня чаем-вареньем угощала и написала о Мейерхольде прямо мне от руки. Я попросил разрешения снять копию с ее письма, вложил машинопись в дело, а автограф на память себе оставил.

Выходило, что вся художественная интеллигенция отозвалась на реабилитацию Мейерхольда, встала на защиту памяти гениального человека. Я находился под очень сильным впечатлением этого. Меня это окрыляло, я был уверен, что иду по верному пути".

Никак нельзя сбросить со счетов, что тогда нужна была смелость, и немалая, требовалось мужество, чтобы в ответ на запрос Военной прокуратуры написать положительный отзыв о Мейерхольде. Ведь все это было еще до XX съезда, перелом происходил труднейший, все привыкли бояться, над каждым палка висела, Мейерхольда-то уже давно не было в живых, а они все работают, могло казаться, что карьера повисает на волоске. Поэтому хочется, чтобы сегодня люди читали эти письма, они характеризуют и Мейерхольда, и тех, кто их писал.

Это хождение за письмами – уникальный сюжет: несколько десятков людей с именами, не зная после ареста Мейерхольда в 1939 году ничего о его дальнейшей судьбе, узнавали от Ряжского страшную правду и пытались способствовать возвращению мастера театра в культуру. И все же страх был велик. Он виден, в частности, в том, что только 9 авторов писем, зная, что речь идет о реабилитации, осмелились употребить в своих текстах это слово.

Невозможно зачеркнуть ту выдающуюся роль, которую сыграл Мейерхольд в развитии русского и советского театрального искусства. Имя гениального Всеволода Мейерхольда, его выдающееся творческое наследие должны быть возвращены советскому народу.

Композитор Д. Шостакович,

народный артист СССР

Ряжский пишет далее:

"…… Систематизировал я все это, получился толстенный том.

Что, думаю, дальше делать?

Положено писать представление в ЦК. А кто я такой, чтобы ко мне прислушались? Я по чинам всего-навсего старший лейтенант, мое представление обязательно направят на перепроверку, пойдет оно ходить по кругу, вся куча собранных материалов прахом полетит.

Никому, думаю, не найти документов убедительнее тех, которые у меня собраны.

В них были ответы на все вопросы.

Ясно, что Мейерхольд из богатой семьи, что не убежал от революции за границу. Перешел на сторону Советской власти. На юге белые даже приговаривали его к расстрелу, об этом мы достали белогвардейскую газету.

О том, что он создал революционный театр, в свое время печатались книги, живы-здоровы работавшие с ним актеры, они давно народные-перенародные, а могли бы, как он, числиться во вредителях.

Обвиняли Мейерхольда в том, что он враг Станиславского, но и здесь у меня есть ответ из книги самого Станиславского.

Думал я, думал и решился. Буду, решил, рисковать. И рискнул. Черт с ними со всеми, думаю, вынул из папки и порвал бумажку ("Прошу переговорить"), которой начальник предупреждал, что сначала надо ставить вопрос об отмене решения о театре Мейерхольда, а потом уже о реабилитации его самого.

Доложил дело по начальству. Начальство мне все подписало. Так, думаю, в прокуратуре проскочили, посмотрим, что будет в Верховном Суде. 26 ноября состоялся суд. У меня в тот день шли три дела, мейерхольдовское я втолкнул в середину, и оно в тот же день прошло благополучно, Мейерхольд был реабилитирован".

Как удалось избежать того, что не помешали реабилитации Всеволода Эмильевича те, кто оставался в его врагах, продолжал считать его формалистом и так далее?

Спасибо Ильинскому. Он мне… сказал: "Смотри, у него много врагов, многие не захотят, чтобы он воскрес… Но это все ерунда". Это Ильинский меня надоумил. И Бабанова. Благодаря им я точно знал противоборствующие стороны, знал врагов Мейерхольда и знал, как их подавить. Во-первых, из Театральной библиотеки, из ее закрытых фондов, было взято все ценное из напечатанного о Мейерхольде при его жизни с 1922 года. Недаром тесть сидел там, на Пушкинской, 8, несколько месяцев. Затем я закрылся Бахрушинским музеем: они дали полную раскладку каждого спектакля, поставленного Мейерхольдом после 1922 года, анализ всей работы его театра и даже его ленинградских постановок. Этот документ выглядел очень авторитетно. И, наконец, я располагал огромным числом писем от крупнейших деятелей культуры.

Портрет Мейерхольда в театре на Таганке

Портрет Мейерхольда в театре на Таганке

И когда силы, не желавшие реабилитации Мейерхольда, возникли, они не могли уже ничего изменить. 1 декабря мною было отправлено министру культуры Н. Михайлову официальное письмо о том, что В. Мейерхольд полностью реабилитирован. Министерство восприняло это известие как взрыв атомной бомбы. От министра тут же был звонок моему начальнику. Тот вызвал меня: "В чем дело? Ты в ЦК сообщил?" Заставили меня составить справку для ЦК. Очень большую справку я составил. Те мужики, прокуроры-полковники, которые меня тогда подняли, они очень хорошо ко мне относились, научили, как эту справку строить. Приложил я к ней все имевшиеся материалы. Принес ее и все свои талмуды в ЦК, кладу на стол. Велели мне объяснить, на каких основаниях я провел реабилитацию. "Вот, – говорю, – справка, здесь все перечислено". В ответ было сказано: "Так-то оно так, но вы делаете глупость". И еще было сказано, что я превысил свои права и полномочия. "Извините, – отвечаю, – я молодой". Пожурили меня строго, сделали выговор, сказали, что не дорос до Центрального аппарата. Но Верховный Суд – высшая инстанция, отменять его решение было бы нехорошо, посмотрели, посмотрели и сочли это нецелесообразным.

После реабилитации Мейерхольда Эренбург на свой риск и страх собрал кого-то, кажется, в МГУ, и объявил о ней, но в печати впрямую ничего сообщено не было, над всем какое-то время довлело мнение Министерства культуры и соответствующего отдела ЦК".

Понятно, что, если бы Ряжский, как ему рекомендовал начальник, обратился в ЦК КПСС до решения Верховного суда, с предложением отменить постановление о ликвидации театра, то на этом реабилитация была бы остановлена и отложена надолго. Ряжский, как видно из его воспоминаний, об этом догадывался, а скорее всего, был в этом уверен. И нарушил предписание. Поэтому его поступок, да и всю его работу по реабилитации Мейерхольда можно назвать "подвигом честного человека" (такую характеристику дал Пушкин карамзинской "Истории государства Российского"). Бывают времена и ситуации, когда быть просто честным человеком на своем месте – подвиг.

Об одном из скромности умалчивает Борис Ряжский в своих воспоминаниях. Но об этом написала Мария Валентей:

Борис Ряжский

Борис Ряжский

"Борис Всеволодович Ряжский был понижен в должности, и ему пришлось даже уехать из Москвы из-за того, что он посмел на свой страх и риск передать дело прямо в Верховный суд и не испросил предварительно одобрения в соответствующих кабинетах ЦК партии. Вернуться в Москву и найти работу ему было совсем не просто".

Ряжский был наказан. Уточню: он был уволен из прокуратуры и направлен на работу на Север. Вернувшись через несколько лет в родную Москву, он работал некоторое время в МУРе, а затем преподавал историю КПСС в университете им. Патриса Лумумбы.

Проведя реабилитацию Мейерхольда, Борис Ряжский придал мужества многим людям искусства, и реабилитация вдохновила их позднее выступить за отмену того самого постановления Политбюро ЦК ВКП(б) "О ликвидации театра им. Вс. Мейерхольда" ("ликвидировать театр Мейерхольда, как чуждый советскому искусству") от 7 января 1938 г. Но это произошло уже после ХХ съезда, в 1961 году.

Со стороны же инстанций попытки считать даже воскрешенного и, можно сказать, дважды реабилитированного Мейерхольда "мертвым и хулимым" продолжались еще долго. В 1964 году от Юрия Любимова требовали снять портрет Мейерхольда в фойе театра на Таганке, а еще спустя 10 лет ему запретили делать спектакль к 100-летию Всеволода Эмильевича. И все же "умертвить" Мейерхольда второй раз его врагам не удалось, и в том немалая заслуга Бориса Ряжского.

Письмо Мейерхольда Молотову

Письмо Мейерхольда Молотову

Всеволод Эмильевич Мейерхольд оставил невероятной силы документ – письмо к Молотову:

"…меня здесь били – больного 65-летнего старика: клали на пол лицом вниз, резиновым жгутом били по пяткам и по спине; когда сидел на стуле, той же резиной били по ногам сверху, с большой силой… В следующие дни, когда эти места ног были залиты обильным внутренним кровоизлиянием, то по этим красно-синим-желтым кровоподтекам снова били этим жгутом, и боль была такая, что, казалось, на больные, чувствительные места ног лили крутой кипяток, я кричал и плакал от боли. Меня били по спине этой резиной, руками меня били по лицу размахами с высоты…

...следователь все время твердил, угрожая: "Не будешь писать (то есть сочинять, значит!?) будем бить опять, оставим нетронутыми голову и правую руку, остальное превратим в кусок бесформенного окровавленного искромсанного тела". И я все подписывал до 16 ноября 1939 г. Я отказываюсь от своих показаний, как выбитых из меня, и умоляю Вас, главу Правительства, спасите меня, верните мне свободу. Я люблю мою Родину и отдам ей все мои силы последних годов моей жизни".

Уже при Брежневе зазвучал тезис о "периоде необоснованных реабилитаций". Жив этот тезис, как сталинизм и сталинисты, и поныне.

Марии Валентей только в 1991 году, т.е. спустя 36 лет после реабилитации Мейерхольда, удалось добиться освобождения и возвращения наследникам квартиры режиссера, в которой после его ареста, убийства Райх и выселения ее детей поселились и больше полувека жили секретарша и шофер Лаврентия Берии.

Теперь в этой квартире действует музей Мейерхольда.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG