Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Востоковед Георгий Мирский: "Жизнь в трех эпохах"


Россия. Востоковед, арабист Георгий Мирский. 12.05.2015. Москва

Россия. Востоковед, арабист Георгий Мирский. 12.05.2015. Москва

О историке Георгии Мирском – Татьяна Ворожейкина, Алексей Малашенко, Андрей Остальский

Во вторник в Москве умер известный востоковед, арабист Георгий Мирский. Ему было 89 лет.

Георгий Мирский был главным научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений РАН.

Был профессором МГИМО, Высшей школы экономики, Московской высшей школы социальных и экономических наук. Состоял в научно-консультативном совете журнала "Россия в глобальной политике", был колумнистом сайта "Политком.ру".

В 1990-е годы он работал в Американском институте мира в качестве приглашенного научного сотрудника. Выступал с лекциями в 23 университетах США, вел регулярные курсы в Принстонском, Нью-Йоркском, Американском университетах, в университете Хофстра.

Его труды по проблемам стран "третьего мира" стали классическими.

В последние годы главной сферой его профессиональных интересов были: исламский фундаментализм, палестинская проблема, арабо-израильский конфликт, международный терроризм, страны Ближнего Востока.

"Жизнь в трех эпохах" – так Георгий Мирский назвал свои мемуары. О Георгии Мирском вспоминают его друзья и коллеги – социолог Татьяна Ворожейкина, востоковед Алексей Малашенко, писатель, журналист Андрей Остальский, Лондон.

Ведущий –​ Владимир Кара-Мурза-старший.

Владимир Кара-Мурза-старший: Во вторник пришла грустная весть о том, что в Москве скончался известный востоковед, арабист Георгий Ильич Мирский. Ему было 89 лет. Он был главным научным сотрудником Института мировой экономики и международных отношений, блестящим рассказчиком, блестящим ученым, блестящим человеком и гражданином – и большим другом нашей редакции.

И о нем мы сегодня вспоминаем вместе с его друзьями и коллегами. В нашей студии – политолог Татьяна Ворожейкина, преподаватель Московской высшей школы социальных и экономических наук.

Татьяна Евгеньевна, вы себя относите к друзьям или, может быть, к ученикам Георгия Ильича?

Татьяна Ворожейкина: Мы с ним были знакомы почти 40 лет, он брал меня на работу в ИМЭМО в 77-м году. Меня привел Кива Львович Майданик, Георгий Ильич согласился взять в свой отдел, а заместителем директора, который брал меня на работу, был Евгений Максимович Примаков. Сейчас все они ушли, Мирский ушел последним.

У нас с ним на протяжении всех этих лет были очень хорошие отношения. Я знаю, что он с симпатией ко мне относился. Я не думаю, что я могу считать себя его учеником, я все-таки латиноамериканист. Я думаю, что я была его младшей коллегой.

Владимир Кара-Мурза-старший: Я знаю, что драматические события в вашей биографии выявили его человеческие качества. Напомните об этом.

Татьяна Ворожейкина: Сейчас много будут о нем вспоминать, а я хотела бы сказать о нем, как прежде всего – о человеке чести. В 82-м году он был заведующим отделом, я была младшим научным сотрудником. Тогда арестовали ряд сотрудников института, в том числе сотрудника нашего отдела Андрея Фадина, которого арестовал КГБ. Их собирались судить по 70-й статье "Антисоветская агитация и пропаганда", но так и не судили. А я была ближайшим другом Андрея, мы с ним друзья детства. Собственно, по моей рекомендации он в отдел и попал после меня. И дирекция института решила, что меня надо уволить, предложила мне уйти самой, я отказалась. И тогда стали давить на Мирского, чтобы он это сделал, но он тоже отказался. А когда меня все-таки уволили по сокращению штата, Георгий Ильич дважды ходил в суд в качестве моего свидетеля. Можете себе представить, это 82-й год, самое "темное" время. И я понимаю, что он это делал отчасти из-за человеческой симпатии ко мне, но, главным образом, потому, что он по-другому не мог. Так ему диктовала честь. Я употребляю именно это слово, хотя в наши времена оно звучит уже дико, да и в те времена звучало дико. Он не распространялся об этом, но он так себя вел.

Это все происходило в мае-июне, а в конце года меня решили уволить по чисто академической линии – не аттестовать. Меня дирекция лишила доступа к спецхрану (тогда была такая институция). И сказали, что поскольку я работать не могу, то, соответственно, меня не аттестовывают. Собрали Аттестационную комиссию, на которой собирались это провернуть. Но Георгий Ильич выступил с предложением. Он сказал: "Она способная, она и так справится. Давайте ее аттестуем на год". Иначе говоря, он без нажима, но держал одну линию. К тому времени он уже не был заведующим отделом.

Это был человек (мне страшно говорить "был", я никак к этому не адаптируюсь), который любил цитировать Паниковского из "Золотого теленка". Он говорил о людях, которые ему нравились: "Это человек из "раньшего" времени". Но о Георгии Ильиче даже этого нельзя сказать. Думаю, он был уникальным человеком для всех эпох из-за своего абсолютного самостояния, из-за чувства собственного достоинства, чувства чести и всех его других удивительных качеств, о которых я скажу позже.

Владимир Кара-Мурза-старший: У нас на прямой связи Алексей Малашенко, член научного совета Московского центра Карнеги.

Алексей Всеволодович, когда вы познакомились с Георгием Ильичом?

Алексей Малашенко: Он был оппонентом на защите моей диссертации в 78-м году. Но это ни о чем не говорит. Вот есть очень хорошие ученые, есть востоковеды, есть арабисты, есть исламоведы. А есть Мирский. И это не мое мнение. Накануне всего того, что произошло, он стоял особняком, я даже не могу объяснить почему, но это действительно был уникальным человеком. Наверное, к нему больше всего подходит слово, которое я терпеть не могу, – великий! Я ни от одного из своих коллег ни разу не слышал о нем какую-то гадость, скажем так. Критиковали, спорили с ним – чего только не было!.. Но Мирский был Мирский. Мое поколение несколько моложе, но он никогда не учил, не поучал, – он выслушивал. И мы все его тоже всегда слушали.

Он мне звонил буквально накануне операции и говорил: "Как хочется еще пожить! Я верю, что все-таки получится". И мы действительно были уверены, что получится, и даже выстраивали какие-то планы, что увидимся. Действительно, я думал, что все обойдется. А когда мне сегодня утром позвонили... Таких людей мало. Он был и ученым, и политиком, и публицистом. Я даже не говорю о том, каким он был порядочным человеком.

Он написал небольшую книжку, но это – бестселлер! Он мне ее подарил, и ее прочла вся моя семья, все мои знакомые, потом эту книгу пытались украсть. Это потрясающая книжка! Он пишет о времени и о себе, понимая, что он для науки значил, но там нет этого: "Вот я такой великий!" Это дар и ученого, и публициста, и профессионала, и кого угодно. Я не знаю, как там все будет дальше, но второго Мирского не будет. Есть очень хорошие, талантливые люди. Но, наверное, это тот самый случай, когда Мирский был один. И как-то не вяжется, что он был. Он – есть! Остались какие-то планы, какие-то разговоры. Я не буду говорить, каким он был ученым, политиком, – это и так ясно. Но сочетание всех этих качеств – потрясающее! Я таких людей больше не видел по нашей линии научной, востоковедной.

Владимир Кара-Мурза-старший: У нас на связи из Лондона писатель, журналист Андрей Остальский.

Андрей, какими человеческими качествами отличался Георгий Ильич?

Андрей Остальский: Я ученик Георгия Ильича, и очень горжусь этим званием. Я слушал его лекции в МГИМО в первой половине 70-х годов. Мы с ним профессионально стали общаться гораздо позже. Но я был им потрясен уже в институтские времена. Хотя большое видится на расстоянии. И уже много лет спустя я пришел к выводу, что в достаточно серой "мгимошной" среде 70-х годов было три совершенно невероятных личности. Это Валерий Иванович Кузнецов, специалист по международному публичному праву, который меня совершенно влюбил в эти предметы. Это мой преподаватель арабского языка Владимир Сегаль – абсолютно фантастическая личность, он меня учил не только языку, но и жизни. И, безусловно, был Георгий Ильич Мирский, читавший нам лекции по истории арабских и исламских стран. И я вдруг в какой-то момент осознал, что за все прошедшие десятилетия, за большую часть моей жизни, я людей такого калибра, как эти трое, встретил лишь нескольких, их можно пересчитать по пальцам. Мне очень повезло, что они мне попали с МГИМО.

И я, как орден, ношу любые, даже самые мелкие комплименты, сказанные Георгием Ильичом в мой адрес на более позднем этапе. Никогда не забуду осенний вечер в Москве 2006 года, когда вдруг в совершенно неприличное время звонит мне этот пожилой, заслуженнейший человек и говорит: "Андрей, не могу оторваться от "Богов Багдада". Тогда как раз вышел мой арабистский роман. И это была одна из самых славных, великих минут в моей жизни, я ее до гробовой доски буду помнить. То есть он меня поддержал и с книгой, и в других вопросах, цитировал потом и у вас на радиостанции, и на "Эхо Москвы". Для меня это было полным счастьем. Но самое главное счастье – в общении с ним.

Алексей Малашенко упомянул абсолютно гениальную книгу. Я думаю, что он говорит о той же книге, что сейчас лежит передо мной, – "Жизнь в трех эпохах". Это абсолютно потрясающий образец жанра мемуаров. Ее надо всем прочитать, отнюдь не только арабистам.

Малашенко прав: вакуум не заменить никем, остается пустое место. А это очень плохо сейчас для нашей страны, когда возникают вакуумные полости, которые некем заместить, их и так слишком много. Но это так.

Владимир Кара-Мурза-старший: Мы так и назвали нашу сегодняшнюю беседу – "Жизнь в трех эпохах". Георгий Ильич прожил большую жизнь. Он вспоминал на телеканале "Дождь" о похоронах Сталина. Ему даже не верилось, что доведется жить без Сталина. Давайте посмотрим этот фрагмент.

Георгий Мирский: В голову не могло прийти, что наступит день, когда не будет Сталина, как бы к нему ни относиться. Он – всегда! И вдруг – его нет. Полная растерянность совершенно.

– А сколько длилось это чувство растерянности и первого шока?

Георгий Мирский: Не так долго. Когда уже через месяц объявили о том, что вся история с "врачами-вредителями" – это все была липа, реабилитировали еврейских врачей, уже стало ясно, что что-то не то. Я тогда уже читал лекции о международном положении, и я сразу сообразил, что нужно перестраиваться. Всегда лекция кончалась так: "Залогом всех наших успехов является то, что нас ведет вперед вдохновитель и организатор всех наших побед – великий Сталин!" Вот так кончалась лекция.

- Подождите! То есть даже после смерти Сталина?

Георгий Мирский: Нет, это было до смерти Сталина. А тут я перестроился и говорю: "Вдохновитель и организатор всех наших побед – Коммунистическая партия!" Все!

Владимир Кара-Мурза-старший: Сразу вспомнились многочисленные рассказы, которыми нас радовал Георгий Ильич.

Татьяна Евгеньевна, каким он вспоминается вам в неформальной обстановке?

Татьяна Ворожейкина: Он был блестящим человеком – блестящим оратором, прекрасным писателем, выдающимся ученым! При этом он всегда был, я бы так сказала, больше должностей, которые он занимал, больше своих прекрасных лекций, больше своих текстов. Он был удивительной личностью, и это всегда чувствовалось. Он прекрасно понимал все свои достоинства, знал себе цену, но никогда не было позы. И он всегда мог пошутить над собой.

Я хотела бы рассказать довольно характерную историю. Дело в том, что Георгий Ильич до 88-го года был невыездным, но при этом он был блестящим и всемирно известным арабистом. Он ездил только в социалистические страны из-за своего "языка". Ну, тогда было много "стукачей". Была замечательная история в нашем отделе, – наверное, это был 79-й год. Поскольку он был бессменным тамадой всех застолий, а это была эпоха "Малой земли", то он произнес на 9 Мая следующий тост: "Так выпьем же за тех, кто защитил Родину на Малой земле, а не отсиживался в окопах Сталинграда!" Это была одна из его шуток, которые, конечно, мгновенно разносились. Поэтому он и был невыездным.

В 88-м году мы с ним и еще с некоторыми людьми полетели в Буэнос-Айрес. Это был его первый выезд вне соцстран. Мы сидим в советском самолете, полет длился 24 часа, потому что самолет садился каждые четыре часа. И вот он говорил мне: "Таня, пока не взлетим – я не поверю". Ему было 62 года, он был действительно блестящим и известным ученым, но это был его первый выезд. И мне это очень запомнилось потому, что, наверное, впервые мы так близко общались. Он до последнего времени сохранял фантастическую память, у него были совершенно феноменальные способности к иностранным языкам. Я на "Эхо Москвы" в некрологе прочла, что он прекрасно говорил по-английски, по-французски, по-немецки, знал арабский. Но он читал на испанском языке. И когда мы сели в самолет, он сказал: "Все, теперь я буду говорить на испанском". И многое из того, что он потом написал в книжке "Жизнь в трех эпохах", я впервые услышала во время этого безнадежно длинного рейса. И он говорил по-испански. Он очень устал. Я говорю: "Георгий Ильич, я вам не верю, что вы первый раз в жизни говорили на испанском языке". "Что, я буду вас обманывать?!" – сказал он. Это было удивительно. И потом уже в Буэнос-Айресе, проконсультировавшись со мной относительно сложного сопряжения времен, он произнес блестящий тост.

И еще одна удивительная вещь из этой же поездки. Он был потрясающе живым человеком! Тогда он мне казался уже взрослым, но при этом из него лучилась такая сила жизни!.. И вот мы сидели в кафе и разговаривали. Он просто наслаждался Буэнос-Айресом, этим прекрасным городом, всем – едой, которая там была, и так далее. И рядом сидел пожилой человек. Он подошел к нам и на испанском языке говорит: "Я слышу, что вы говорите по-русски. А я поляк". Он засучил рукав – и я первый раз в жизни увидела освенцимский номер. И Георгий Ильич тут же стал говорить по-польски. Этот человек не говорил по-русски, он говорил по-польски, на идиш и по-испански. Как ему это удавалось, как он умел это делать?..

Был еще такой смешной эпизод. Нас повезли в Мар-дель-Плата, на океан. И мы с ним полезли купаться. Это 40-е широты, ветер страшный, волна океанская... И он мне кричит: "Идите сюда!" Сверху аргентинцы кричат: "Скажите ему, что это опасно". Я ему кричу. А он говорит: "Ничего, я уже пожил. Я такого не видел никогда". То есть умение жить, умение извлекать радость и удовольствие при очень трезвом отношении к жизни, мне кажется, было его очень важной и очень привлекательной чертой. Кроме того, что он был просто и внешне, и внутренне очень красивым человеком.

Владимир Кара-Мурза-старший: Давайте послушаем одну из таких историй. Георгий Ильич рассказал, как он с юмором воспринял издержки десталинизации.

Георгий Мирский: Я, вспоминая те времена, хочу рассказать одну вещь, которая во многом соприкасается с тем, что мы видим сейчас. Была такая песня: "Два сокола – Ленин и Сталин – вели разговоры... Ой, как первый сокол со вторым прощался... Сокол ты мой сизый..." – и так далее. Так вот, прошло много лет, после XXII съезда Сталина отовсюду вынесли, его имени уже не было нигде. Но человек, который это написал... а считалось, что это народная вещь, но это написал какой-то не то татарский, не то азербайджанский, кто-то из таких людей, которые писали песни о Сталине. Типа Джамбула. И вот был какой-то всесоюзный фестиваль, где отовсюду собирались разные фольклорные песни. В том числе, когда составляли реестр, кто и что должен петь, там было написано: "Два сокола". И в последний момент человек, который это написал, выдавая за якобы народное, он спохватился: "Первый сокол – Ленин, второй сокол – Сталин..." А Сталина уже нельзя было вообще нигде упоминать... С ума сходили люди: "Что делать?!" Уже все объявлено. И вот, наконец, решили вопрос: "Первый сокол – Ленин, второй сокол – тоже..." Так вот, это действительно выход из положения.

А к чему сейчас это может относиться? Сколько я жил при советской власти, даже не хочу вспоминать – сколько лет, и так все понятно, всегда я говорил студентам и в Америке, и здесь, что, может быть, на свете были в истории более кровожадные, кровопролитные, жуткие общественные системы, но никогда не было более лживой, чем советская власть.

Владимир Кара-Мурза-старший: Алексей, какие вам запомнились истории из уст Георгия Ильича?

Алексей Малашенко: Как рассказывали его коллеги, которые с ним учились, его ровесники... Я был совсем молодой, а им уже было 50 лет. И они рассказывали какие-то вещи, которые мне казались легендарными. Я думал, что такого не может быть. И Евгений Максимович Примаков тоже рассказывал. И всегда казалось, что они преувеличивают, наверное, шутят, может быть, это какая-то игра. И когда я с ним начал общаться, я понял, что это правда, что только так о нем и можно говорить. Причем рассказывали самые разные люди. И это было потрясением, когда ты слышышь легенды, но выясняется, что это правда.

И всегда перед ним был пиетет. Не то что ты себя чувствовал униженным, но ты понимал, что это сам Мирский, и вот так к нему нужно относиться. И при всем том, что о нем рассказывали, что он знал, что именно о нем рассказывают, кто рассказывает, как его уважают, это был редчайший человек, который мог всех слушать. Идет какое-нибудь мероприятие, выступают кандидаты, доценты, даже студенты, он никого не перебивает, он никого не учит. Он сидит и слушает, даже записывает. Казалось бы, ему-то это к чему, он и так все знает. А он сидит и вникает. И это при его-то научных качествах! И это было искренне, он действительно был такой. И в этом одна из его, может быть, заслуг. Человек всегда слушал, пытался понять – и не хвалу, а когда чего-то говорят против него. Поэтому он и был Мирским. Вы посудите, в этом возрасте выступать, говорить, дискутировать, не испытывать ни мании величия, ни комплекса неполноценности... Мы знаем массу людей, у которых и тот комплекс есть, и этот комплекс есть. А у него не было. Он понимал и себя, и аудиторию, и коллег. Он был и равным всем нам, и все-таки было ощущение, что он чуть-чуть повыше, на полступеньки, на ступеньку. Это было какое-то чудо!

Временами он звонил и говорил: "А я тебя прочел. А вот это мне нравится, это мне не нравится". Зачем?! Кто сейчас звонит просто так?.. Тоже какое-то чудо. Причем это делалось абсолютно искренне. Он не хотел ни тебя унизить, ни сам возвыситься. В общем, мало таких людей, я даже не знаю, кого с ним можно сопоставить. Когда с кем-то разговариваешь, то всегда есть ощущение, что есть какая-то скрытая мысль: может быть, чего-то устроить, может быть, получить дополнительную похвалу. А у него не было. С ним можно было и по телефону говорить – это было всегда интересно.

И это был человек, который развивался. Он менял собственное мнение. Наверное, в 79-м или в 80-м году было какое-то мероприятие, это было после революции в Иране, это было что-то очень закрытое в ЦК КПСС. И он единственный из всех специалистов говорил: "Это надолго. Вы не понимаете, что такое исламская революция". Через год-полтора или через два-три года все поняли, а кто-то вообще не понял. Но он был первым, кто вылез. Он был молодой. И он в каком-то плане даже рисковал, потому что он шел против общего потока. Вот то, что он говорил, потом даже было записано в каком-то закрытом сборнике. Он это тогда предугадал. Если бы то, что он тогда говорил, было бы осознано, понято и в Советском Союзе, и не только там, какая-то политика могла бы поменяться. А он совершенно честно и искренне, причем достаточно грубо, я бы сказал, говорил то, что думал. Он был один. Несмотря на то, что были и иранисты, и так далее.

Помимо науки, помимо научного менталитета, научного сознания, у него еще было фантастически редкое качество – чутье. Какие-то вещи он, может быть, даже не мог логически объяснить, это было просто невозможно, но он это чуял. И вот то, что он чуял тогда, условно говоря, в 80-м году, – это то, что мы имеем сейчас. Нам так не хватает таких людей! Нам так не хватает, чтобы таких людей слушали. Кстати, его, в общем-то, и не слушали особенно, к великому сожалению. Если бы его послушали, может быть, было бы другое отношение к "Арабской весне", к этому бардаку, который сейчас мы имеем.

В 2011 году он говорил: "Ребята, все кончится исламом". И сидели ученые мужи, очень неглупые и очень уважаемые, и говорили: "Как это может быть?!" Но мы получили то, что получили. Это научно-политическое чутье. И я даже не знаю, откуда это идет. Это где-то на уровне подсознания, на уровне физиологии. И мало кто это ценит, мало кто этим может похвастаться. Про него даже говорили: "Он придумывает". А он оказался прав. И все то, что он говорил тогда, сейчас мы имеем, и еще будем иметь, к сожалению.

Владимир Кара-Мурза-старший: Давайте послушаем его рассказ о том, как он ждал и был рад освобождению страны от тоталитаризма.

Георгий Мирский: Я счастлив, что я дожил до того дня, когда кончилась советская власть. Я 20 лет живу свободно! И знаю, что я могу здесь или в Америке сказать то, что хочу, и никто на меня не "настучит", не пошлет "телегу". Тут говорить нечего. Но я должен сказать, что в отношениях между людьми сейчас дело обстоит хуже. Сейчас больше ожесточенности, больше злобы. Почему это – трудно сказать. И я не могу четко ответить на вопрос, почему сейчас больше бюрократии, чем было при советской власти.

Владимир Кара-Мурза-старший: Андрей, может быть, вы процитируете автобиографический труд Георгия Мирского "Жизнь в трех эпохах"?

Андрей Остальский: Да, конечно. Есть еще один арабист не очень известный, но хороший человек. И он мне несколько лет назад заявляет: "А что твой Мирский? Твой Мирский то вашим, то нашим. Ты почитай внимательно – он то в одну дуду дует, то в другую". Я был абсолютно поражен. Мне надо было понять, что имеется в виду. Мой собеседник не был лгуном, манипулятором. Он говорил то, что на самом деле думал. И я бросился даже перечитывать последние тексты Мирского – и вдруг абсолютно четко осознал, о чем идет речь, чего мой собеседник не понимал. А именно – Мирский был колоссально свободный человек, по сравнению со всеми нами. В чем отчасти его величие, и может быть, в первую очередь, – это был абсолютно свободный, смелый интеллект. Он говорил то, что думал. А мыслительный аппарат ему от Бога был дан колоссальный. В одном комментарии он мог критиковать, грубо говоря, американцев за то, что они делали в Ираке, и приводить конкретные доводы, а в другом комментарии не менее жестко критиковать российскую политику на Ближнем Востоке. И людям могло показаться в наше время странных, ожесточенных идеологических стереотипов, когда "кто не с нами, тот против нас", тот, кто хвалит Америку, – тот враг, и наоборот, – вот этим людям стало казаться, что он какой-то приспособленец, какой-то беспринципный человек. Он же должен все время или одних ругать, или других. Ничего подобного! Может быть, к нам это относится, а к этому человеку был применим эпитет – Великий.

И в значительной степени благодаря потрясающей внутренней свободе он в 13 лет сказал отцу: "Отец, ты ошибаешься. В Финляндии не произошло никакой коммунистической революции. Я вижу это по анализу карты, на которую я смотрю". Отец был в ужасе, в шоке. Он говорил: "Ты не понимаешь, что ты говоришь!" А потом вынужден был 13-летнему подростку принести свои извинения и сказать: "Оказывается, ты был прав, а мы все были абсолютно неправы. Оказывается, это фальшивая революция".

Польский язык сыграл интересную роль. По-моему, в 46-м году в газете Wolna Polska... Она продавалась в Москве, мало кто ее мог читать. Георгий Ильич ее купил и прочитал на польском языке яростную критику в адрес Армии Крайовой, что называлось тогда "буржуазной польской вооруженной силой", о том, что они доходят до того, что Гитлер и Сталин – два обличия одного зла. И Мирский вспоминает, что эта фраза вдруг потрясла его, она открыла ему глаза. Он вдруг понял, что именно так и есть. Трудновато ему было жить после осознания этой истины, тем не менее, слава Богу, он уцелел.

И вот я читаю из книги "Жизнь в трех эпохах": "Я еще не знал тогда термина "тоталитаризм", ничего не слышал о высказывании Гитлера: "Из социал-демократа никогда не получится хороший нацист, а из коммуниста – получится". Лишь десятилетия спустя я понял, что и в самом деле не так важно, какого цвета знамя – красное, как у Ленина, Сталина и Мао, коричневое, как у Гитлера, зеленое, как у Хомейни. Важно, что под знамена идеологии, признающей только себя единственно правильной, уничтожающей всех инакомыслящих, становится определенный человеческий тип – человек, верящий в непогрешимость вождя и его единственно правильного учения, нетерпимый ко всем проявлениям свободомыслия, презирающий свободу и демократию, обожающий насильственно насаждаемый порядок, единодушие, чинопочитание, конформизм, мечтающий о "сильной руке".

Владимир Кара-Мурза-старший: Давайте послушаем Георгия Ильича. Он до последних своих дней отрицал расхожий миф о желании Запада унизить Россию.

Георгий Мирский: Я девять лет работал в Соединенных Штатах, вращался в этой политической элите. Не может быть ничего глупее представления о том, что кто-то хотел бы ослабленную, расчлененную Россию. Потому что они прекрасно понимают, что такое слабая, распадающаяся Россия, с гибнущей экономикой и так далее, – это ожесточившийся народ.

Татьяна Ворожейкина: Я хотела бы сказать несколько слов о Георгии Ильиче, как об исследователе. Георгий Ильич обладал стереоскопическим зрением. Это очень редкое качество для человека, живущего в нашу эпоху и исследующего столь противоречивые вещи, как те, которыми он занимался, в частности мир ислама. То же самое относится и к его взглядам на нашу историю, на нашу политику. Он видел проблему с разных сторон. Он редко брал сторону, которая заставляла его глядеть на мир зашорено. Это было очень сильным его качеством. Мне много раз приходилось с ним не соглашаться. По каким-то и научным, и чисто политическим вещам мы с ним спорили. И я всегда понимала, что он мог мне сказать: "Таня, вы ничего не понимаете!" Но я знала, что это просто формула. Он меня всегда слушал и понимал, что это идет примерно от того же самого – от нежелания согласиться с упрощенным взглядом на мир. Просто они у нас не совпадали. Но это бывало не так часто.

И я хочу сказать о его удивительном качестве. Пожалуй, из моих учителей и моих друзей, моих знакомых это единственный случай, когда, читая текст, ты слышишь голос. Берешь его текст – и сразу слышишь голос. Я думаю, что это связано с тем, что при его совершенно огромных знаниях и удивительной памяти ему в высшей степени был свойственен здравый смысл. Тут говорили о чутье, а бы сказала о здравом смысле. Он прекрасно представлял, что может быть, а чего быть не может.

И меня всегда поражала в нем феноменальная организованность. Он ходил в институт, читал журналы и газеты. И уже когда народ совсем разболтался и не ходил, он, тем не менее, приходил и работал. Он всегда читал, он всегда работал. Он просто не мог по-иному. И сочетание этих качеств – огромного интеллекта, незашоренности, не схематизма мышления и в высшей степени здравого смысла – и делало его уникальным ученым, собеседником и специалистом.

Владимир Кара-Мурза-старший: Давайте послушаем, как он по-своему объяснял причины возникновения неосталинизма.

Георгий Мирский: Почему сейчас многие, в том числе и молодежь, за Сталина? Тут два сорта глупости. Первый – внешний. Многие люди считают: мы были сверхдержавой, а сейчас осталась одна сверхдержава – Америка, и о нас вытирают ноги. Почему-то у многих людей глупое впечатление, что с нами никто не считается, ноги о нас вытирают, только Путин нас поднимает с колен. Никогда Россия на коленях не была, и никто никакие ноги не вытирал. Но у людей такое впечатление, что раз мы перестали быть великой сверхдержавой – все. А кто виноват? Кто враг? Америка! Ведь у нас национальная идея, которую еще со времен Ельцина ищут с фонарем и никак не найдут, она же нашлась – это антиамериканизм. Вот ведь что.

Владимир Кара-Мурза-старший: А удалось ли Георгию Ильичу раскрыться в последние годы, когда он стал выступать и как публицист, а уже не только как ученый?

Алексей Малашенко: Думаю, что да. Думаю, что в жизни ему повезло. Даже не ему повезло, а он сам понял, какой у него есть шанс. Он говорил о сталинизме. Во-первых, это было наболевшее, а во-вторых, это делалось с какой-то удивительной научной тонкостью, может быть, она даже не всегда была заметна. Но сочетание публицистики и научного рационализма – это ведь тоже не каждому дано.

Я тоже от кого-то слышал, что было обвинение, что он меняет позицию – и вашим, и нашим. По-моему, Пушкин сказал, что только дурак не меняет свои жизненные принципы. А он менял свое отношение к миру, поскольку сам развивался. Была информация, были разные ситуации. И он этого не стеснялся. Ведь насколько проще было бы ему при его авторитете, остаться таким, как он есть. А он развивался, он сам себя развивал. Он читал огромное количество всего. Мало кто из нас такое количество читает. Он менялся. А мы прекрасно понимаем, имея огромный научный политический опыт, трудно меняться, сохраняя принципиальную и нравственную позицию. С точки зрения нравственной позиции – каким он был, таким он и остался. Но как он менялся как ученый, какая была эволюция, какие были нюансы?!.. Это ведь тоже не каждому под силу. Помимо рационального мышления это какой-то инстинкт – и человеческий, и научный. И вот так оценивать человека, как сейчас мы его оцениваем, причем это делаем совершенно искренне, и уверяю вас, к нам бы присоединились десятки его и учеников, и коллег, – это очень большая редкость.

Владимир Кара-Мурза-старший: Я хочу привести фрагмент из любительской видеосъемки. Я не скрою, что я сам был оператором. Был день рождения его доброй приятельницы и коллеги Людмилы Борисовны Черной, ей 98 лет исполнилось месяц назад. Мы там с ним последний раз виделись. Давайте посмотрим, как он тонко иронизировал над темой долголетия, приводя в пример актера Владимира Зельдина, которому в этом году было 100 лет.

Георгий Мирский: Зельдину больше 100 лет, как известно. Всю жизнь он работает в театре. В 50-х годах он, хотя был беспартийным, конечно, ходил на политзанятия. Почему-то ему это надоело, и он написал записку директору с просьбой освободить его от политзанятий в связи со скорой кончиной, как он написал. Это были 50-е годы. Давно уже никого нет, конечно. А он вот... Это что касается долголетия.

Теперь что касается 100-летия. Я вспомнил, когда Черчиллю исполнилось 90 лет, один из журналистов из какой-то газеты, который его интервьюировал, был очень молодым человеком. Он был невероятно счастлив и горд. И он сказал: "Сэр Уинстон, я надеюсь, что я смогу вас интервьюировать, когда вам исполнится 100 лет". Черчилль на него посмотрел и сказал: "А почему бы и нет, молодой человек, вы выглядите вполне здоровым".

Владимир Кара-Мурза-старший: Вот на такой ноте пусть останется Георгий Ильич в нашей памяти.

Андрей Остальский: Я скажу о том, какое ошеломляющее впечатление на девочек производил на курсе Георгий Ильич. Действительно, он один из самых, может быть, самый красивый человек, которого я в жизни встречал, в годы своего расцвета. Абсолютно все девчонки были в него влюблены. Причем у него был какой-то аристократизм и во внешности, и в манере держаться. Притом что его папа был достаточно простым человеком, еврей, мама русская, хотя числилась немкой, и у него из-за этого были колоссальные неприятности. Во время войны вся семья чуть не погибла из-за этой записи. Она была из лютеранской семьи, поэтому ее числили в немках. Никаких дворян вроде бы близко не было. Но в нем самом был удивительный аристократизм во всем абсолютно: от характера и каких-то нравственных его установок, совершенно естественных, и невозможно было перейти через все эти границы, вплоть до внешности, манеры говорить, голоса. Везет же – иногда Господь Бог столько всего подарит человеку! И какое счастье с такими людьми общаться!

И я хотел бы прочесть из концовки книги. Там есть очень важная фраза: "Я верю в будущее России". И, безусловно, это было сказано не для красного словца, он действительно в него верил. Я и сам от него это слышал, и я уверен, что все остальные тоже. И страшно важный абзац идет перед этим: "Я не собираюсь отрицать, что вижу будущее нашей страны не в конфронтации с Западом, опирающейся на чуждые мне лжепатриотические, мессианские, великодержавные представления о роли России в мире, о ее уникальной исторической миссии. Я никогда не соглашусь с теми, кто проповедует, что русские – совершенно особый народ, для которого закономерности мирового развития, проверенный веками опыт других народов – не указ. Без зарплаты сидеть будем, с голоду помирать, резать и стрелять друг друга каждый день – зато не погрязнем в мещанском болоте, отвергнем не подходящие нашему духу ценности западной демократии".

Владимир Кара-Мурза-старший: Татьяна Евгеньевна, может быть, стоит переиздать сейчас лучшие работы Георгия Ильича, в частности научные?

Татьяна Ворожейкина: Конечно, это было бы очень интересно и очень важно. Я уже сказала, что он всегда из всего выпирал. Он был удивительно содержательным человеком – и внешне совершенно блестящим. Очень трудно его описать и уложить в эти слова. Вот эта уверенность, которая в нем была... Он мне рассказал, как он 15-летним подростком 16 октября 41-го года ходил по Москве. И он мне сказал: "Знаете, я даже тогда, когда казалось, что немцы сейчас войдут в Москву, был убежден, что нацистский режим рухнет, потому что он бесчеловечен. И точно так же я всегда был убежден в том, что рухнет советский режим, потому что он бесчеловечен". Вот эта его сила убеждения, более чем научная, шла из очень сильного личного содержания. Андрей сейчас говорил о том, что он верил в судьбу России, и я очень хорошо это понимаю. Я не все его взгляды разделяла, и часто с ним спорила, но эта потрясающая сила и обаяние личности...

Конечно, надо переиздать эту книжку "Жизнь в трех эпохах", она вышла очень маленьким тиражом. Надо переиздать его публицистику. Я знаю, что отдельным изданием, очень маленьким, вышли его блоги на "Эхо Москвы", посвященные последним событиям в мусульманском мире. Конечно, это нужно сделать. Но я хочу сказать, что он был больше своих текстов, он был больше всего. И каждый, кто с ним встречался, это чувствовал.

Владимир Кара-Мурза-старший: Я рад, что силами журналистов нашей редакции увековечен, в частности, как рассказчик Георгий Ильич. Была прекрасная передача нашего коллеги Леонида Велехова "Культ личности", и Георгий Ильич очень гордился ею. И на дружеской встрече просил меня передать всем нашим сотрудникам, которые в ней участвовали, большую благодарность.

Алексей Малашенко: Конечно, его книжку, о которой мы говорили, надо переиздать. Может быть, даже устроить презентацию, потому что это действительно редкая книжка по стилю, по всему.

Я недавно был в Российском совете по международным делам, где он выступал. Там были молодые ребята, студенты, аспиранты. И они к нему не относились как к старику. Они его слушали и были готовы полемизировать. И он был готов полемизировать. То есть он оказался настолько современным под конец жизни, что у молодежи не было ощущения, что это "наше прошлое". И когда я это осознал, я просто поразился. Было уважение, но не было низкопоклонства: "Он наш! Какой он умный!" Было какое-то равенство этих поколений. Это ведь тоже надо было бы заслужить под старость лет, добиться того, чтобы тебя не воспринимали человеком из глубоких эпох. Ребята знали, кто такой Мирский. И они его воспринимали как своего. И он их воспринимал абсолютно так же. Это тоже его достоинство, может быть, не всегда видимое, может быть, не всегда оцененное. Он он с нами, он наш!

Андрей Остальский: Действительно, безумно важно переиздать "Жизнь в трех эпохах". Это феноменальный образец мемуарной литературы, одно из лучших произведений этой серии из всего, что было создано за последние десятилетия. И страшно обидно, я смотрю выходные данные: тираж – 1 тысяча экземпляров. Это же раритет – 2001 года издания. Надо что-то обязательно с этим сделать. Эта книга при правильном ее продвижении может стать настоящим бестселлером, и должна им стать.

Владимир Кара-Мурза-старший: Я думаю, что это задача всех учеников и друзей Георгия Ильича, и всех нас, журналистов, – собрать максимум свидетельств о нем. Я очень рад, что сегодня мы о нем вспомнили, мы все придем с ним проститься. Воистину это был боец до последних дней, он стоял лицом к лицу со своими оппонентами, не стеснялся защищать свои убеждения.

А почему так несправедливо мало таких людей нам дарит эпоха и наше время?

Татьяна Ворожейкина: Я пыталась это сказать. У него был огромный человеческий дар самостояния, достоинства и чести. Откуда это к людям приходит – я не знаю. Сегодня я слушала одно из его интервью на "Эхо Москвы", где он сказал – правда, этим он объяснил свое долголетие, – что он никогда не испытывал зависти к людям, потому что он ценил себя, он знал, чего он стоит. А во-вторых, потому что он всегда находил свое место, не чувствовал себя недооцененным. Но я думаю, что все это составляло лишь часть особого человеческого дара. Георгий Ильич не был очень открытым человеком, тем не менее, он был открытым людям, он умел слышать жизнь.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG