Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Исторический репортаж Владимира Абаринова

Александр Генис: Год назад наш коллега, мастер исторического репортажа Владимир Абаринов подготовил цикл передач “Русские писатели в Америке”, оказавшийся чрезвычайно популярным у наших слушателей. Четыре передачи были посвящены американским впечатлениям Горького, Есенина, Маяковского, Ильфа и Петрова. Сегодня Абаринов открывает новый - зеркальный - цикл: “Американские писатели в России”.

Вид Ялты. Литография Карло Боссоли. 1856

Вид Ялты. Литография Карло Боссоли. 1856

Владимир Абаринов: В декабре 1866 года молодой американский журналист и начинающий писатель-юморист Сэмюэл Клеменс увидел в газете объявление об «увеселительной поездке по Европе и Святой Земле». Круиз выглядел заманчиво:

"Тщательно выбранный первоклассный пароход, рассчитанный по меньшей мере на сто пятьдесят пассажиров первого класса, примет на борт избранное общество, числом не превышающее трех четвертей его вместимости … Пароход будет обеспечен всеми удобствами, включая библиотеку и музыкальные инструменты… Отплытие из Нью-Йорка - около 1 июня".

Это была коммерческая новинка. Из американцев в то время вообще мало кто бывал за границей, тем более в Старом Свете. Поэтому Клеменс, впоследствии ставший Марком Твеном, легко договорился с двумя газетами об оплате проезда в обмен на корреспонденции. Билет, кстати, стоил дорого – 1250 долларов. По нынешнему курсу это 19 с половиной тысяч.

Репортажи, которые Марк Твен посылал в редакции газет, составили книгу «Простаки за границей, или Путь новых паломников».

Мой собеседник – известный литературовед, историк литературы, профессор Университета штата Висконсин Александр Долинин. Александр Алексеевич, не правда ли, книга написана легким и ироничным пером, несколько снисходительным по отношению к матушке Европе?

Александр Долинин: Это общая ирония по отношению к Европе, к старому миру. Все-таки Марк Твен был американский патриот, и он считал, что Европа уступает демократической Америке. Все эти монархии старые, все эти сословные преграды, вся эта старая культура - в общем, как говорила одна дама на перестроечном телевидении, «папино кино» или «дедушкино кино». А мы люди новые, может быть, дикие, может быть, простаки, но все-таки “мы впереди планеты всей”.

Владимир Абаринов: В августе американский пароход бросил якорь в севастопольской гавани, и пассажиры сошли на берег. Первым, что произвело впечатление на Марка Твена, было необыкновенное радушие русских. У путешественников никто даже не подумал проверить паспорта: «Здесь мы чувствовали, что достаточно быть американцем, никаких других виз нам уже не требовалось». Объясняется эта приветливость тем, что во время Крымской войны США сохраняли благожелательный нейтралитет, а в рядах защитников Севастополя находилось более 40 молодых американских врачей-добровольцев.

Марк Твен с попутчиками на борту парохода «Квакер-сити». Голова Марка Твена обведена кружком. Фото одного из пассажиров – Вильяма Джеймса.

Марк Твен с попутчиками на борту парохода «Квакер-сити». Голова Марка Твена обведена кружком. Фото одного из пассажиров – Вильяма Джеймса.

Таких разрушений, какие претерпел Севастополь, Марку Твену еще не приходилось видеть.

Ни один дом не остался невредимым, ни в одном нельзя жить. Трудно представить себе более ужасное, более полное разрушение. Дома здесь были сооружены на совесть, сложены из камня, но пушечные ядра били по ним снова и снова, срывали крыши, разрубали стены сверху донизу, и теперь на полмили здесь тянутся одни разбитые печные трубы. Даже угадать невозможно, как выглядели эти дома. У самых больших зданий снесены углы, колонны расколоты пополам, карнизы разбиты вдребезги, в стенах зияют дыры. Тут и там ядра застряли в стенах, и ржавые слезы сочатся из-под них, оставляя на камне темную дорожку.

Так Марк Твен описал представшую перед ним картину.

Марк Твен на палубе

Марк Твен на палубе

После Севастополя американцы посетили Одессу, в которой Марк Твен почувствовал себя «совсем как дома». Вот что пишет об Одессе:

"По виду Одесса точь-в-точь американский город: красивые широкие улицы, да к тому же прямые; невысокие дома (в два-три этажа) — просторные, опрятные, без всяких причудливых украшений; вдоль тротуаров наша белая акация; деловая суета на улицах и в лавках; торопливые пешеходы; дома и все вокруг новенькое с иголочки, что так привычно нашему глазу; и даже густое облако пыли окутало нас словно привет с милой нашему сердцу родины, — так что мы едва не пролили благодарную слезу, едва удержались от крепкого словца, как то освящено добрым американским обычаем. Куда ни погляди, вправо, влево, — везде перед нами Америка!".

В Одессе, как до этого в Севастополе, американцам предложили посетить царя, отдыхавшего в Ливадии. Императору была послана телеграмма, и он изъявил согласие принять путешественников. По этому случаю Марк Твен взялся сочинить приветственный адрес. В этом тексте он прежде всего воздавал должное царю как освободителю крепостных крестьян:

Одна из светлейших страниц, которую начертала всемирная история, была вписана рукой Вашего Императорского Величества, когда рука этого Государя расторгла узы двадцати миллионов людей.

Америка, гласит далее адрес, взяла пример у России:

"Мы воспользовались преподанным нам уроком и в настоящее время представляем нацию, столь же свободную в действительности, какою она была прежде только по имени".

Адрес русскому императору. Подпись Сэмюэля Клеменса стоит первой.

Адрес русскому императору. Подпись Сэмюэля Клеменса стоит первой.

Александр Алексеевич, какие чувства, кроме любопытства, Марк Твен питал в тот момент к России, к русской монархии, к тому обществу, которое его окружало во время этого визита?

Александр Долинин: Историки оценивают период между 1861 годом и серединой 70-х как блаженное время для русско-американских отношений, когда и в России с симпатией смотрели на Америку, и в Америке с симпатией смотрели на Россию. Тут мышление аналогиями, популярное во все времена, сыграло свою важную роль. Совпали освобождение рабов Линкольном во время Гражданской войны и ликвидация крепостного права в России. В Америке это воспринимали как параллельные явления – проецировали свое на чужое, а чужое на свое. В Александре они прежде всего видели освободителя - аналог Линкольна. Марк Твен приезжает в Россию в 1867-м, а в 1866-м, за год до этого, было покушение Каракозова на жизнь Александра II. Оно произвело в Америке очень сильное впечатление, и даже американский Конгресс послал телеграмму Александру II, в которой сравнивал его с Линкольном. И когда Марк Твен приезжает в Крым и встречается с Александром, то он видит перед собой вот этого русского Линкольна, спасшегося от недавнего покушения, и, конечно, он относится к нему с величайшим уважением и почтением.

Владимир Абаринов: Ну а потом Александр был человек очень обаятельный, приятный в общении. И говорили по-английски, это тоже важно.

Александр Долинин: Да, конечно, конечно. Говорят, между прочим, что даже будущая королева Виктория принцессой влюбилась в Александра II, когда он был в Англии в 1830-е годы.

Александр II в семьей в Ливадии. 1864

Александр II в семьей в Ливадии. 1864

Владимир Абаринов: Марк Твен с явной симпатией описывает встречу с царской семьей, их внешность, манеру держаться, костюмы. Но он не был бы Марком Твеном, если бы не добавил в рассказ долю своего фирменного сарказма.

Александр Долинин: Конечно, особенно в молодые годы, когда он еще не чувствовал груз ответственности за все на свете, как это было в конце XIX века, когда, собственно, и возникает институт властителей дум, писателей, чье мнение узнает весь мир, и это, конечно, на него давило. К старости он старался быть серьезным и говорить весомо и потому говорил намного хуже, чем прежде – решил, как многие люди, облеченные таким грузом ответственности, что каждое его слово очень важно, ибо оно весит много. Но тогда его слово ничего не весило. Это был американский веселый юморист, и ничего на него не давило. Авторитет русского монарха для него был, в общем, пустышкой, над которой можно и посмеяться. Он мог, конечно, написать адрес и поговорить с царем, он был вежливый человек, но серьезно он к этому не относился, я думаю.

Владимир Абаринов: Кстати, обычно пишут, что царская цензура почистила текст, касающийся России. Но мы с вами знаем, что предварительной цензуры тогда уже не было, так что это сделали редактор или переводчик.

Александр Долинин: Наверно. Я никогда этим не занимался. А большие купюры?

Владимир Абаринов: Ну, например, вычеркнули фразу «Наконец царская фамилия сердечно распрощалась с нами и отправилась считать серебряные ложки». Или другое место: «Все сняли шляпы, и консул заставил царя выслушать наш адрес. Он стерпел это не поморщившись, затем взял нашу нескладную бумагу и передал ее одному из высших офицеров для отправки ее в архив, а может быть и в печку».

Александр Долинин: Этого нет по-русски?

Владимир Абаринов: В первой, журнальной публикации - нет.

Александр Долинин: А, ну тогда конечно. Тогда много убирали из иностранных текстов всяких таких иронических замечаний по поводу русских монархов и русской монархии. Это неудивительно. Довольно много я видел текстов того времени о России, переведенных с разных иностранных языков – конечно, они все смягчены.

Владимир Абаринов: И бывало даже, что заменяли на другую страну. Вот в романе Марка Твена «Американский претендент» Россию заменили на Турцию.

Александр Долинин: Да что вы говорите! Этого я не знал, это занятно.

Владимир Абаринов: А дальше в книге имеется самопародия и на встречу, и на адрес, который начинался словами «Мы, горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, скромно, как и приличествует людям, не занимающим никакого официального положения...». Эта фраза стала дежурной репризой матросов:

Хлопочущие у топок в недрах корабля кочегары, словно извиняясь за свои черные лица и неказистую одежду, просят не забывать, что они горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия. Когда в полночь на корабле раздается крик: «Восемь склянок! Вахтенные левого борта, подъем!» — вахтенные левого борта, зевая и потягиваясь, появляются на палубе все с той же неизменной присказкой: «Есть, есть, сэр! Мы — горсточка частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, скромно, как и приличествует людям, не занимающим никакого официального положения...» И всякий раз, как я слышал, что какой-нибудь матрос объявляет себя горсточкой частных граждан Америки, путешествующих единственно ради собственного удовольствия, я от души желал ему свалиться за борт, чтоб в его горсточке стало хоть одним гражданином меньше.

Шутовской «прием у императора», разыгранный матросами «Квакер-сити». Иллюстрация Тру Вильямса из первого издания «Простаков за границей» (1869)

Шутовской «прием у императора», разыгранный матросами «Квакер-сити». Иллюстрация Тру Вильямса из первого издания «Простаков за границей» (1869)

Со временем отношение Марка Твена к России стало меняться. Он превратился в единомышленника народовольцев, страстно оправдывал террор. Александр Алексеевич, как произошла эта метаморфоза?

Александр Долинин: Опять-таки Марк Твен здесь не уникален. Изменение его отношения отражает изменение отношения к русским делам в Америке вообще. Надо сказать, что русские радикалы сделали очень много для изменения общественного мнения на Западе. В 1880 году в Америку был послан представитель «Народной воли», который привез туда обращение «Народной воли» к американскому народу, и смысл этого обращения заключался как раз в том, что народовольцы представляли себя как русских демократов, как, собственно говоря, русских американцев, братьев американской демократии.

Владимир Абаринов: Это Степняк-Кравчинский, видимо, был?

Александр Долинин: По-моему это был такой Лев Гартман.

Владимир Абаринов: Ну конечно. Участник покушения на царя на железной дороге в декабре 1879 года.

Александр Долинин: Да-да-да. Он в Америку явился. А Кравчинский вел такую же и очень активную пропаганду в Европе. Так что многие русские эмигранты на Западе старательно работали над тем, чтобы изменить отношение к Александру II и вообще к русским делам. И тогда после Тургенева возникает острый интерес к нигилизму, к терроризму русскому, к попыткам убить Александра II. И вот здесь общественное мнение начинает склоняться потихонечку, особенно в Америке, в антимонархическую сторону, и Марк Твен вместе с всеми начинает симпатизировать русским молодым террористам, которые боролись с монархией, с репрессивным режимом. «Сибирь», «кандалы», «угнетение» - все это становится ключевыми словами этого, выражаясь современным языком, дискурса.

Владимир Абаринов: Степняк, кстати, тоже приезжал в Америку в 1891 году, встречался с Марком Твеном и подарил ему свою книгу «Подпольная Россия», которую Марк Твен прочел и высоко оценил. Но был еще один человек, оказавший огромное влияние на Марка Твена в этом отношении. Это Джордж Кеннан, который совершил несколько путешествий в Россию и ездил по Америке с публичными выступлениями об ужасах царской каторги. Для пущего эффекта он выходил на эстраду в кандалах. На одной такой лекции Марк Твен будто бы вскочил с места и выкрикнул: «Если такое правительство нельзя свергнуть иным способом, тогда слава Богу, что существует динамит!»

Александр Долинин: Да, он был очень впечатлительный, даже, говорят, плакал после одной из лекций Кеннана. Но это уже после убийства Александра II, в царствование Александра III происходит, когда уже весь контекст меняется. Это уже монархическая русская автократия, угнетение, чудовищная каторга, политические заключенные, несправедливый суд – весь набор претензий к российскому политическому строю становится центральным в Америке. И Марк Твен, конечно же, поддерживает это новое антирусское настроение. И тут его слово и его отношение начинают уже иметь больше влияние на умы. Мы уже говорим о конце XIX века - ведь он в то время уже властитель умов, его суждения распространяются и обсуждаются так же, как, скажем, суждения Эмиля Золя в это же время. Возникает сам институт писателей как властителей дум, и Марк Твен становится одним из этих мировых властителей.

Владимир Абаринов: Он много пишет о деспотизме самодержавия. Но вот роман «Янки при дворе короля Артура». Это ведь предшественник романа Стругацких «Трудно быть богом».

Александр Долинин: Ну да, один из ранних сюжетов передвижения во времени.

Владимир Абаринов: Не только. Это еще и роман о невозможности цивилизовать извне архаичное общество.

Александр Долинин: Исправить не получается, да. Все равно серые начинают и выигрывают.

Владимир Абаринов: А вам не кажется, что это не столько про Англию, сколько про Россию? Есть такая версия. Ведь британская монархия была в то время уже гуманной.

Александр Долинин: Может быть, в этом есть доля истины, но не думаю, что это прямая проекция. Ведь речь там идет не о современном строе, а о такой обобщенной картине деспотического режима. То есть там вполне может быть и русская составляющая, и британская, да и французская – какая угодно. Формально, конечно, это король Артур, но ведь и король Артур – это сказочная фигура, вполне мифическая, вовсе не связанная с реальной эпохой и реальной исторической ситуацией. То есть все прелести монархии, все прелести недомыслия, все прелести мракобесия представлены там в сгущенном виде, и, конечно, вполне можно думать о том, что и Россию имел в виду Марк Твен, но не впрямую.

Владимир Абаринов: Есть еще такое наблюдение, с которым Марк Твен сам соглашался - что он с годами превратился из либерала в радикала. Вот отрывок из его письма другу:

"Какие поразительные перемены возраст производит в человеке, пока он спит! Когда я в 1871 году кончил читать «Французскую революцию» Карлейля, я был жирондистом; с тех пор, перечитывая эту книгу, я каждый раз воспринимал ее по-новому, ибо мало-помалу изменялся под влиянием жизни и среды; и вот я снова закрываю эту книгу и обнаруживаю, что я — санкюлот! И не какой-нибудь бесцветный, пресный санкюлот, а Марат".

Александр Долинин: Да, и чем старше он становился, тем радикальнее он был. Обычно с возрастом люди становятся более миролюбивыми, а он, наоборот, всячески поддерживал акты террора русского. Я, кстати, не знаю, Владимир Константинович, может, вы знаете – ведь в это время возникает европейский анархизм, тоже взрывы бомб, ирландский террор, все это отразилось, скажем, у Джозефа Конрада в его романах. А вот как Марк Твен не к русскому, а к европейскому террору относился, не знаете?

Владимир Абаринов: Когда мы записывали это интервью, я не знал ответа, а потом постарался его найти. В августе 1898 года, когда в Женеве анархист Луиджи Лукени убил австрийскую императрицу Елизавету, Марк Твен с семьей был в Австрии. Он наблюдал похороны императрицы с балкона своего венского отеля и написал небольшое эссе под названием «Достопамятное покушение», но не опубликовал его. Этот текст – вполне холодное, бесстрастное рассуждение о безумии современного мира и о том, что, пожалуй, нет на свете ни единого человека, чей мозг был бы «полностью здоров».

Вообще надо сказать, что к концу жизни Марк Твен впал в глубокую депрессию, я бы даже сказал, мизантропию.

Александр Долинин: Да-да, о его последних писаниях специалисты по Марку Твену говорят, что это глубоко мизантропические произведения. Пессимизм его растет чрезвычайно. И доверие к прогрессу – еще Первая мировая война не началась, а Марк Твен уже начинает сомневаться в ценностях поступательного развития.

Марк Твен на обеде в честь Максима Горького.

Марк Твен на обеде в честь Максима Горького.

Владимир Абаринов: Мы подошли к еще одному русскому эпизоду в жизни Марка Твена. Апрель 1906 года. В Нью-Йорк приезжает страшно популярный Максим Горький. Марк Твен приглашен на парадный, в смокингах, обед в качестве свадебного генерала. У него исключительно трудный период в жизни. Он похоронил любимых дочь и жену, у него большие проблемы с бизнесом, он весь в долгах. Но он говорит все полагающиеся по протоколу слова (Горького он в то время еще ни строчки читал, но комплиментами наградил), соглашается войти в комитет по сбору средств на русскую революцию, а проще говоря – на партию большевиков.

Янки при дворе царя Николая. Карикатура из газеты New York World. 13 февраля 1906 года.

Янки при дворе царя Николая. Карикатура из газеты New York World. 13 февраля 1906 года.

​А потом вдруг грянул скандал: оказалось, что дама, с которой Горький проживает в отеле в одном номере, - не законная его жена, а так называемая гражданская. Обоих выселяют из отеля, история попадает в газеты, и Марк Твен отзывает свое согласие и резко высказывается о поступке Горького. Вот отрывок из его высказываний:

"Он прибыл с дипломатической миссией, требующей такта и уважения к чужим предрассудкам… Он швыряет свою шляпу в лицо публике, а потом протягивает ее, клянча денег. Это даже не смешно, а жалко. Что касается его патриотизма, он пожертвовал высокой целью спасения народа ради пустяка. Он совершил ужасную ошибку и вдобавок отказывается ее признать. Взрослый политик должен понимать элементарные вещи".

И еще:

"Нарушить обычай много хуже, чем нарушить закон, потому что закон — песок, а обычай — это скала, сплав меди, гранита, кипящего железа".

Некоторые русские комментаторы обвиняют Марка Твена в трусости, в ханжестве. Но мне кажется, что дело тут даже не в предрассудках, которым хочешь не хочешь надо покоряться, а в том, что для Марка Твена семейные узы были святы.

Александр Алексеевич, как вы понимаете всю эту ситуацию и реакцию Марка Твена?

Александр Долинин: Я думаю, что вы совершенно правы. Семейные узы были для Марка Твена очень важны. Плюс к этому надо еще, наверно, учитывать особенности брака Марка Твена. Его жена была, в общем, его цензором. Женщина из высшего общества, в отличие от Марка Твена, женщина явно пуританских взглядов, под влиянием которой он смягчал очень многие вещи в своих писаниях, она задавала ему правила общественного поведения. Он у нее учился и этим правилам следовал. Он был предан ей и никогда не спорил с ее суждениями. То есть это не только преданность семье и горе по поводу ее потери – это еще моральные правила поведения.

И никакое это не ханжество – это викторианские представления о должном, о правильном, о хорошем и плохом, о том, как надо себя вести, что можно, а что нельзя. Марк Твен, как и подавляющее большинство американцев того времени, был человеком с моралистической пуританской жилкой. Поэтому то, что делал Горький, для него был обман, это было нечестно, неправильно, и он, исходя из своих представлений о том, что такое хорошо и что такое плохо, его и осуждал. Это не ханжество. Ханжество – это двоемыслие, правда? Я думаю одно, но говорю другое.

Владимир Абаринов: А сам втихомолку делаю то же самое.

Александр Долинин: Да-да-да. А он был в этом смысле абсолютно честный и последовательный человек. Ведь никаких таких разоблачающих его историй за сто с лишним лет после его смерти биографы, как ни старались, найти не смогли.

Владимир Абаринов: Горький затаил обиду на Марка Твена. В наброске, который он никогда не публиковал, он называет его «шарлатаном», «самодовольным обманщиком» и, что самое интересное, «американским Лукой». Правда, после каждого определения стоит вопросительный знак.

Александр Долинин: Утешителем. Обманщиком-утешителем. Понятно. Интересно, что Марк Твен считал обманщиком Горького, а Горький – Марка Твена.

Владимир Абаринов: После истории с Горьким Марк Твен, похоже, вообще прекращает интересоваться русскими делами, хотя подписывает петиции с требованием освободить Бориса Чайковского и Брешко-Брешковскую. Он никогда больше не был в России и не изъявлял желания поехать туда, хотя много ездил по всему свету. Возможно, понимал, что его могли не пустить или выслать, как выслали Кеннана. У него, кстати, есть рассказ 1902 года под названием «Запоздавший русский паспорт» - о том, как в Россию приезжает американец без визы, и ему за это грозит Сибирь.

Но активного участия в поддержке русской революции Марк Твен уже не принимает. Видимо, он разуверился в революции так же, как в прогрессе. И это опять тема романа «Янки при дворе короля Артура». Ведь американцы до сих пор страдают этим идеализмом – им кажется, что хомо сапинс рождается демократом, и стоит только помочь угнетенному народу, как он устроит у себя в стране демократию. А Марк Твен пишет в «Монологе короля Леопольда» - короля Бельгии, на чьей совести чудовищные зверства в Конго:

Если бы люди были людьми, разве допустили бы они, чтобы существовал русский царь? Или я? А мы существуем, мы в безопасности и с божьей помощью будем и далее продолжать свою деятельность.

Александр Долинин: Людям свойственно проецировать себя и свое миропонимание на других. Американцы действительно бóльшие демократы, чем кто-либо еще на планете Земля. Им кажется, что стоит только свергнуть императора Леопольда или Николая II или Александра III, и все будет хорошо. Увы, так не получается.

Владимир Абаринов: Рабы вместо свободы выбирают себе нового рабовладельца.

Александр Долинин: Да, или как там у Леца: пробил головой стенку камеры – ну и что? Оказался в соседней.

Владимир Абаринов: Как бы после нашей передачи русские патриоты не записали Марка Твена в русофобы.

Александр Долинин: Ну наверно, если они по-прежнему пекутся о России, которую мы якобы потеряли, то да.

Единственная кинопленка, запечатлевшая Марка Твена. Этот короткий фильм снял Томас Эдисон, посетивший Марка Твена в его усадьбе «Стормфилд» в Реддинге, штат Коннектикут. Помимо самого Марка Твена, здесь можно видеть его дочерей Клару и Джин и зятя, мужа Клары Осипа Габриловича – иммигранта из России, пианиста, дирижера и композитора.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG