Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

170 лет назад, 16 октября 1846 года, в Бостоне, штат Массачусетс, была проведена первая в истории хирургическая операция под наркозом.

У Киплинга есть стихотворение "Гимн физической боли", заставляющей забывать о душевных муках:

Когда, Забвенья Мать,
Берешься Ты за гуж,
Тяжелый гнет снимать
Ты можешь с наших душ...

Вкусив Твоих услуг,
Познаешь благодать:
Ты свору Адских Мук
Способна обуздать!

(Перевод Евгения Фельдмана)

Но для Роберта Бернса, написавшего "Оду зубной боли", эта боль была сравнима с адскими муками:

И я уверен, что в аду,
Куда по высшему суду
Я непременно попаду
(В том нет сомнений!),
Ты будешь первою в ряду
Моих мучений.

(Перевод Самуила Маршака)

Если правда то, что Владимир Маяковский написал поэму "Флейта-позвоночник" в ночь, когда у него болели зубы, весь ее пафос предстает в ином ракурсе:

Если правда, что есть ты,
боже,
боже мой,
если звезд ковер тобою выткан,
если этой боли,
ежедневно множимой,
тобой ниспослана, господи, пытка,
судейскую цепь надень.
Жди моего визита.
Я аккуратный,
не замедлю ни на день.
Слушай,
всевышний инквизитор!

Международный день стоматолога отмечается 9 февраля, в день смерти великомученицы Аполлонии Александрийской, которой, как сообщает в своей "Истории церкви" Евсевий Кесарийский, язычники "били по челюстям, выбили все зубы; устроили за городом костер и грозили сжечь ее живьем, если она заодно с ними не произнесет кощунственных возгласов. Аполлония, немного помолившись, отошла в сторону, прыгнула с разбега в огонь и сгорела".

И недаром граф Толстой, умеющий воздать своим героям по заслугам, заставляет графа Вронского, весь роман показывавшего нам "крепкие сплошные зубы", страдать в финале зубной болью, от которой одно спасение – умереть на войне с турками.

– Я рад тому, что есть за что отдать мою жизнь, которая мне не то что не нужна, но постыла. Кому-нибудь пригодится. – И он сделал нетерпеливое движение скулой от неперестающей, ноющей боли зуба, мешавшей ему даже говорить с тем выражением, с которым он хотел.

Пьетро Лонги. Зубодер. Вторая половина XVIII века

Пьетро Лонги. Зубодер. Вторая половина XVIII века

"Избавление от боли при хирургических операциях – это химера. Нелепо пытаться избежать ее. Нож и боль неотделимы в сознании пациента. Мы должны приучить себя к этому принудительному сочетанию". Так сказал в 1839 году знаменитый французский хирург Альфред Арман Луи Мари Вельпо. Но в январе 1847 года он делал в парижской Академии доклад об эфирном наркозе. Между этими двумя датами разыгралась бурная драма великого открытия.

Может быть, и нет ничего удивительного в том, что анестезию изобрели дантисты, в ту пору не имевшие права называться врачами. Дилетанты нередко совершают открытия.

До изобретения анестезии средством притупления боли в медицине был месмеризм. В популярной литературе Франц Антон Месмер изображается как шарлатан. Это звание он заслужил вполне. Его учение о животном магнетизме оказалось лженаукой, антураж его сеансов исцеления был спектаклем. Однако он же положил начало научному гипнотизму и психотерапии. И это в истории науки скорее правило: было время, когда астрономия и астрология, химия и алхимия были одной наукой.

Сеанс месмеризма с использованием "лохани Месмера". Неизвестный французский художник. Между 1778 и 1784. © Wellcome Images

Сеанс месмеризма с использованием "лохани Месмера". Неизвестный французский художник. Между 1778 и 1784. © Wellcome Images

Человек с высшим медицинским образованием (он получил его в Вене, его диплом подписал лейб-медик императрицы Марии Терезии Герард ван Свитен), Месмер увлекся изучением воздействия на организм магнитов. Дабы усилить слабое магнитное поле металла и увеличить пропускную способность своего кабинета, целитель соорудил устройство под названием baquet ("ушат" или "лохань"). Это была емкость, наполненная водой, которую предварительно зарядил своим магнетизмом сам Месмер. Собственно, лохань Месмера представляла собой гигантскую Лейденскую банку – электрический конденсатор с выходящими из него металлическими стержнями. Пациенты прикладывали концы стержней к больным местам. Одновременно лекарь воздействовал на них своим взглядом, пассами рук и всей обстановкой комнаты, включавшей неземные звуки стеклянной гармоники.

Фрагмент из фильма Роджера Споттисвуда "Месмер" (1994). В роли Месмера – Алан Рикман.

Месмер покровительствовал юному Моцарту. В благодарность маэстро вставил сцену магнитотерапии в свою оперу "Так поступают все женщины". Правда, сцена комедийная – Моцарт, видимо, не верил в месмеризм.

Воображение без магнетизма может вызвать судороги, а магнетизм без воображения ничего не в состоянии вызвать

Постепенно Месмер понял, что на пациентов воздействует не столько магнитное поле, сколько его собственная сила внушения. Но отказаться от своей теории и своего антуража он, конечно, уже не мог. В 1784 году Людовик XVI назначил комиссию для исследования месмеризма. В комиссию вошли химик Антуан Лавуазье, астроном Жан Сильвен Байи, ботаник Антуан Лоран де Жюссье, четыре врача, в том числе Жозеф Игнас Гильотен, и Бенджамен Франклин – американский посол в Париже, естествоиспытатель и изобретатель громоотвода. По странному стечению обстоятельств, Лавуазье и Байи впоследствии были обезглавлены аппаратом, изобретенным Гильотеном, да и сам доктор едва ускользнул от ножа машины своего имени.

Вердикт комиссии гласил, что "воображение без магнетизма может вызвать судороги, а магнетизм без воображения ничего не в состоянии вызвать", а посему необыкновенный эффект сеансов Месмера "должно объяснить при­косновениями, воображением и тем автоматическим рефлексом, который побуждает нас против воли переживать явления, действующие на наши чувства".

Магнетизм был развенчан, но гипнотизм остался. Ученик Месмера Арман-Мари-Жак де Шансанэ, маркиз де Пюисегюр научился вводить людей в гипнотический транс. Врачи, называвшие себя месмеристами, применяли гипноз в своей практике, в том числе хирургической. В литературе описаны операции, проведенные под гипнозом, – это главным образом удаление опухолей, различные ампутации и, конечно, удаление зубов. Если верить описаниям, операции эти проходили безболезненно.

Один из таких врачей стал героем романа Александра Дюма "Таинственный доктор":

Доктор... улыбнулся и, приблизившись к больному, пристально взглянул ему в глаза, простер над ним руку и повелительным тоном приказал ему заснуть.

Трое врачей с усмешкой переглянулись; до них, живущих вдали от Парижа, долетали смутные слухи о месмеризме, но они никогда не видели его в действии. К их немалому удивлению, больной тотчас повиновался приказу и крепко заснул. Доктор взял его за руку и спросил мягким, но властным голосом: "Вы спите?" Убедившись, что больной в самом деле спит, он тотчас достал инструменты и так же невозмутимо, как если бы имел дело с трупом, принялся за операцию. Доктор обещал, что она займет десять минут: точно через девять минут нога была ампутирована и вынесена прочь из комнаты, окровавленная простыня заменена чистой, больной переложен на другую постель, рана перевязана; больше того, к великому изумлению трех врачей, больной, проснувшийся по приказу доктора, улыбался.

(Перевод Веры Мильчиной)

Антуаном Бруйе. Клинический урок в больнице Сальпетриер. 1887

Антуаном Бруйе. Клинический урок в больнице Сальпетриер. 1887

Впоследствии психиатр Жан-Мартен Шарко практиковал гипноз для лечения своих пациентов.

Но не у всех докторов есть гипнотические способности. У зубного врача Уильяма Мортона их определенно не было. По бедности родителей он не получил настоящего медицинского образования. Дантист в те времена был всего лишь зубодером сродни парикмахеру или мозольному оператору. Когда болят зубы, пойдешь и к зубодеру. Мортон закончил колледж зубной хирургии в Балтиморе и, желая усовершенствоваться в своем ремесле и набраться практического опыта, познакомился с уже практикующим дантистом-самоучкой Хорасом Уэллсом. Они открыли на паях зубоврачебный кабинет в Бостоне, но дело пошло не шибко, и спустя год, в ноябре 1843-го, партнеры расстались.

Испытывая панический страх перед инструментарием зубного врача, мало кто вообще отваживался не вырывать больные зубы, а лечить их

Мортон продолжал совершенствоваться. Он получил полноценное высшее медицинское образование в Гарварде. Главным, что его волновало в профессиональном отношении, были невыразимые мучения пациентов. Никакие рекламные ухищрения не могли заставить публику забыть душераздирающие ассоциации, связанные со словом "дантист". Испытывая панический страх перед инструментарием зубного врача, мало кто вообще отваживался не вырывать больные зубы, а лечить их. В кабинет дантиста шли как в камеру пыток. А ведь именно регулярное лечение, а не экстренное удаление способно обеспечить врачу постоянную практику. Мортон прекрасно понимал, что единственный способ добиться этого – притупить болевые ощущения при стоматологической операции. Он неустанно экспериментировал с различными химикалиями на себе самом, домашних животных, добровольцах.

Тем временем Хорас Уэллс, переселившись в Хартфорд, штат Коннектикут, занимался аналогичными поисками. В декабре 1844 года ему довелось присутствовать на представлении "профессора" Колтона. Гарднер Квинси Колтон был на самом деле недоучившимся студентом-медиком, разъезжающим по стране с лекциями и демонстрацией воздействия на человека "веселящего газа" – оксида азота. Вдыхая газ, участники опытов Колтона впадали в состояние, схожее с опьянением. Они приходили в возбуждение, начинали бессознательно танцевать, размахивать руками, вести яростный спор с несуществующим оппонентом. Других одолевала сонливость и невосприимчивость к физической боли. На глазах у почтеннейшей публики доброволец из зала, молодой аптекарь, надышавшись "веселящего газа", дал поранить себе ногу и, судя по его поведению, не испытал ни при этом никакой боли.

Технология была примитивной. Газ закачивался в бычий пузырь

Наутро после представления Уэллс явился к Колтону в гостиницу и предложил ему сотрудничество. Для начала он предложил себя в качестве пациента: его коллега Джон Риггс должен был удалить ему здоровый коренной зуб, а Колтон исполнял функции анестезиолога. Операция прошла замечательно. Уэллс был уверен, что нашел нужное вещество. В течение следующего месяца Уэллс и Риггс удалили около дюжины зубов с обезболиванием оксидом азота. Технология была примитивной. Газ закачивался в бычий пузырь и оттуда по деревянной трубке поступал в ротовую полость больного. Ассистент при этом зажимал больному ноздри.

Навострившись использовать "веселящий газ", Уэллс решил, что пора поделиться своим открытием с человечеством. Приехав в Бостон, он рассказал о своих опытах Мортону. Вместе они отправились к солидному ученому, химику и минералогу Чарльзу Томасу Джексону, но тот, сам экспериментировавший с газовым наркозом, категорически не одобрил идею. Уэллс, однако, не внял предупреждениям.

Организатором публичной демонстрации стал профессор хирургии Гарвардского университета Генри Бигелоу. Он и главный хирург Массачусетской главной больницы – основного клинического учреждения Гарвардской школы медицины – Джон Коллинз Уоррен ассистировали Уэллсу, который удалял зуб студенту-добровольцу. Триумфа, однако, не вышло. Пациент кричал от боли, а студенты-медики от возмущения.

В фильме Престона Старджа "Великий момент" воспроизведена эта сцена. В роли Хораса Уэллса – Льюис Джин Хейдт.

Вернувшись в Хартфорд, Уэллс удрученно описал случившееся в интервью местной газете:

К несчастью для опыта, газовый мешок по ошибке убрали слишком быстро, и пациент лишь частично находился под воздействием газа, когда у него удаляли зуб. Он засвидетельствовал, что испытал боль, хотя и не такую острую, как обычно при операции. За неимением других пациентов, на которых можно было бы продолжить опыт, демонстрация была закончена, и некоторые заявили, что присутствовали при надувательстве. И это вся благодарность, какую я получил за свою безвозмездную работу!

Вскоре он погрузился в сон, а когда очнулся, боль прошла

Причина провала состояла, по всей видимости, в том, что Уэллс поторопился. Он провел слишком мало операций под наркозом и не умел рассчитывать дозу и концентрацию газа в зависимости от организма и физического состояния конкретного пациента. Во всяком случае, Колтон, который во время калифорнийской золотой лихорадки ринулся искать золото, но на нашел, в 60-е годы в партнерстве с двумя дантистами организовал стоматологическую компанию и разбогател на операциях с обезболиванием оксидом азота.

Что касается Мортона, то он продолжал экспериментировать, стал заядлым месмеристом, но, как уже сказано, был лишен гипнотического дара. Он пробовал применить для обезболивания алкоголь, опиум. Наконец Чарльз Джексон посоветовал ему эфир. Впоследствии он утверждал, что открыл болеутоляющие свойства серного эфира по чистой случайности. Надышавшись у себя в лаборатории парами хлора, он почувствовал себя дурно. Наутро горло все еще саднило, грудь болела. Джексон смочил в эфире полотенце, положил его себе на рот и нос и начал ингаляцию. Вскоре он погрузился в сон, а когда очнулся, боль прошла.

Мортон вспомнил, что в студенческие годы он участвовал в так называемых "эфирных проказах" – вечеринках, на которых студенты вдыхали эфир и впадали в состояние беспричинного веселья.

Жена Мортона Элизабет в отчаянии видит свою любимую золотую рыбку неподвижно лежащей на лабораторном столе мужа

У выдающегося советского хирурга Сергея Юдина есть очерк "Образы прошлого в развитии хирургического обезболивания". Автор подробно рассказывает в нем историю открытия доктора Мортона. Это не строго научное сочинение, а, скорее, полубеллетристика – в нем есть даже прямая речь героев. К сожалению, Юдин не ссылается на свои источники, порой грешит идеологическими штампами и допускает фактические неточности. Но некоторые эпизоды так выразительны и обаятельны, что от их пересказа невозможно удержаться. Такова, например, сцена, в которой жена Мортона Элизабет в отчаянии видит свою любимую золотую рыбку неподвижно лежащей на лабораторном столе мужа. Рыбка была усыплена эфиром и, вернувшись в аквариум, ожила.

Однако результаты опытов Мортона были неоднозначны. Эфир действовал по-разному в одинаковых, казалось бы, условиях. Он обратился за консультацией к Джексону (отношения к этому времени стали натянутыми), и тот указал причину: не следует покупать эфир в разных аптеках – для анестезии пригоден только эфир высшей степени очистки, который продается в аптеках фирмы Burnett & Metcalf Chemical Co. Фармацевт Джозеф Барнетт стал единственным поставщиком эфира для опытов Мортона.

О его профессии существуют различные сведения: его называют и купцом, и музыкантом, и кондитером

После новой серии опытов на самом себе Мортон ликовал: он нашел нужную концентрацию и продолжительность вдыхания эфира. В тот же день к вечеру в его приемной появился пациент с острой зубной болью. Это был Эбенезер Хопкинс Фрост. О его профессии существуют различные сведения: его называют и купцом, и музыкантом, и кондитером. Согласно последним архивным изысканиям, он был пекарем и в то же время не чужд музыке: состоял в Бостонском обществе Генделя и Гайдна, а в некрологе назван "хорошо известным учителем музыки".

Его лицо приобрело нормальный цвет. Наконец он очнулся и воскликнул: "Аллилуйя!"

Фрост ужасно страдал и просил "магнетизировать" его перед операцией (именно так называлось тогда гипнотическое воздействие на пациента врача-месмериста). Мортон объявил ему, что у него есть кое-что получше. Он усадил Фроста в зубоврачебное кресло, смочил эфиром свой носовой платок и приступил к наркозу. Пациент очень быстро лишился сознания. Удалить предстояло "крепко сидящий малый коренной зуб".

Позже Мортон описывал это событие в драматических тонах – его, впрочем, извиняет, что он выступал в школе для девочек. По словам Мортона, сразу после операции пациент "побелел как полотно" и начал сползать с кресла на пол. Мортон увидел перед собой бездыханное тело. Дрожащими руками он в отчаянии схватил Фроста за ворот и стал трясти. Фрост рухнул в кресло. Его лицо приобрело нормальный цвет. Наконец он очнулся и воскликнул: "Аллилуйя!" "Он был добрым методистом, – рассказывал Мортон, – и мне захотелось спеть "аллилуйя" вместе с ним. На мне не было сухой нитки. Я страшно перепугался – боялся, что он умер".

Эбенезер Фрост, напомним, состоял в обществе любителей Генделя, так что в восторге он вполне мог пропеть самое известное место из "Мессии". Он подписал свидетельство следующего содержания:

Настоящим удостоверяю, что я обратился к доктору Мортону в 9 часов пополудни сего дня, страдая от невыносимой зубной боли. Доктор Мортон взял свой носовой платок и пропитал его приготовленным им составом, коим я дышал с полминуты, а затем уснул. Спустя мгновение я очнулся и увидел, что мой зуб валяется на полу. Я не испытал ни малейшей боли. После этого я оставался в его кабинете еще 20 минут и не ощутил никаких неприятных последствий операции.

Подлинность и истинность свидетельства удостоверили присутствовавшие при операции ассистент Мортона Гренвилл Хейден и репортер газеты Daily Journal Альберт Тенни. Документ датирован 30 сентября 1846 года.

На полотне британского живописца Эрнеста Боарда, запечатлевшего это событие, видны двое свидетелей операции (слева) и ассистент Мортона Гренвилл Хейден, держащий керосиновую лампу. Эта лампа вполне могла стать причиной пожара, ведь эфир – легко воспламеняющееся вещество.

В оставшееся время он провел еще несколько удачных операций, но ручаться за результат не мог

Наутро в Daily Journal появилась заметка в несколько строк, благодаря которой об операции узнали крупнейшие бостонские медицинские светила – Генри Бигелоу и Джон Коллинз Уоррен. Они пригласили Мортона продемонстрировать свое искусство в той же самой аудитории той же самой Массачусетской больницы, где так позорно провалился Хорас Уэллс. Испытание было назначено на 10 часов утра 16 октября.

Мортона охватило неописуемое волнение. В этот день решалась его судьба. В оставшееся время он провел еще несколько удачных операций, но ручаться за результат не мог. Вместо платка он решил применить стеклянный ингалятор. Его жена рассказывает:

В ночь накануне операции мой муж работал над своим ингалятором до часу или двух часов утра. Я помогала ему, не помня себя от тревоги... Мне сказали, что произойдет одно из двух: либо опыт провалится и муж станет посмешищем всего мира, либо он погубит пациента и будет отвечать за убийство. И хотя я питала беспредельную веру в своего мужа, мне казалось невероятным, что такой молодой человек (ему в то время было всего 27 лет) окажется умнее умудренных ученых мужей, перед которыми ему предстояло проделать свою демонстрацию.

Схему ингалятора с клапаном, который препятствовал выдыханию газа, начертил для Мортона известный бостонский натуралист и доктор медицины Огастас Эддисон Гулд. Вообще создается впечатление, что за Мортона переживал и помогал ему весь город.

Врачи и студенты, заполнившие амфитеатр аудитории, привыкли к душераздирающим воплям больных во время операций

В назначенный час Мортон в аудитории не появился – он до последней минуты возился со своим ингалятором. Бигелоу и Уоррен уже начали терять терпение, когда Мортон наконец предстал перед ними. Тотчас ему преподнесли сюрприз: пациенту, которого приготовили для демонстрации, предстояло отнюдь не удаление зуба, а операция по поводу врожденной сосудистой опухоли на шее, захватившей уже челюсть и край языка. Пациентом этим был 20-летний печатник Эдвард Джилберт Эббот. Он вдохнул газ, потерял сознания и оставался неподвижным, пока доктор Уоррен иссекал опухоль. Зрелище было необыкновенное. Врачи и студенты, заполнившие амфитеатр аудитории, привыкли к душераздирающим воплям больных во время операций. Но эта проходила в полной тишине.

Когда пациент пришел в себя, доктор Уоррен спросил, что он чувствует. "Вроде как шея расцарапана", – молвил Эббот. Уоррен обернулся к аудитории и провозгласил: "Джентльмены, это не жульничество!"

Для Уильяма Мортона этот великий момент стал лишь началом драмы. Ряд историков медицины, и в их числе Сергей Юдин, изображают первооткрывателя наркоза алчным и беспринципным дельцом, озабоченным жаждой наживы. Существуют работы психологов, полагающих, что он был одержим нарциссизмом. Дело в том, что он попытался запатентовать свое открытие. В этом не было ничего позорного. Но его приоритет стали оспаривать Чарльз Джексон и Хорас Уэллс, а потом в Джорджии объявился хирург Кроуфорд Вильямсон Лонг, заявивший, – и представивший доказательства – что он применяет эфирный наркоз с 1842 года. Особенную настойчивость проявил Джексон, называвший Мортона фальсификатором и мошенником, укравшим у него славу.

Предстояло по зубам и костям идентифицировать частично кремированное тело

В 1850 году Мортон и Джексон снова попали в заголовки газет. Они встретились на громком судебном процессе об убийстве бостонского богача Джорджа Паркмана. Это было одно из первых в истории криминалистики судебных разбирательств, в котором решающую роль играла судебно-медицинская экспертиза. Предстояло по зубам и костям идентифицировать частично кремированное тело. Уильям Мортон выступал экспертом защиты. Он утверждал, что по имеющимся останкам невозможно установить личность жертвы. Чарльз Джексон был свидетелем обвинения. Мортону не удалось убедить присяжных.

Защита проиграла дело. Обвиняемый был осужден и повешен.

На самом деле Мортон был совсем не так корыстолюбив, каким его часто изображают. По условиям патента, который он так и не получил, благотворительным медицинским учреждениям предоставлялось право пользоваться его методом безвозмездно. В годы Гражданской войны он записался добровольцем в армию Севера и участвовал в качестве анестезиолога в тысячах операций в военно-полевых условиях. Он трижды обращался к Конгрессу с петицией о материальном вознаграждении, подкрепленной свидетельствами авторитетных медиков, добился аудиенции у президента Франклина Пирса. Но его попытки остались безуспешными: Джексон и Уэллс настаивали, что первооткрыватели наркоза – именно они.

В июле 1868 года, запутавшийся в долгах и изнуренный летним зноем, Уильям Мортон сидел вместе с женой в экипаже, пересекавшем нью-йоркский Центральный парк. Внезапно он приказал кучеру остановиться и бросился к близлежащему пруду, чтобы "освежиться", но упал не добежав. Его хватил удар – по всей видимости, кровоизлияние в мозг. Он скончался на больничной койке 48 лет от роду. По другой версии, его обуял гнев после того, как он прочел в журнале статью о Чарльзе Джексоне как первооткрывателе эфирного наркоза.

Однажды в припадке безумия он выбежал на улицу и облил серной кислотой двух проституток

Хорас Уэллс, потерпев поражение с "веселящим газом", перешел к опытам с хлороформом. За неимением добровольцев он экспериментировал на самом себе. В конце концов он оказался в наркотической зависимости и стал терять разум. Однажды в припадке безумия он выбежал на улицу и облил серной кислотой двух проституток. Его заключили под стражу. В тюремной камере, без наркотиков, у него наступило просветление, и он осознал свой поступок. Уэллс уговорил конвой отвести его домой, чтобы взять бритвенные принадлежности. Дома он вдохнул хлороформ, бритвой перерезал себе бедренную артерию и истек кровью. Подействовал ли наркоз при этом последнем опыте, история умалчивает.

Чарльз Томас Джексон пережил обоих соперников. В 1847 году он был назначен руководителем проекта по геологическому исследованию бассейна озера Верхнее, где ожидалось открытие крупнейшего в мире месторождения меди, однако не оправдал ожиданий и был снят с должности. В дальнейшем он проявил себя образцовым сутягой. Помимо эфирного наркоза, он настаивал, что изобрел способ производства нитроцеллюлозы ("ружейного пороха") и телеграфа и первым изучил физиологию пищеварения. Он утверждал, что эти достижения незаслуженно приписаны швейцарскому химику Кристиану Фридриху Шёнбейну, изобретателю Сэмюэлю Морзе и физиологу Уильяму Бомонту. Закончилось все это печально. В 1873 году он был помещен в приют для душевнобольных, где и скончался в 1880-м.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG