Ссылки для упрощенного доступа

Александр Генис: В студенческие годы мы выбирали друзей по ответу на вопрос: кого ты больше любишь - Толстого или Достоевского? Фолкнера или Хемингуэя?

Ответ много объяснял во вкусах и характере. Вспомнить об этом особенно уместно в этом году, когда Америка вместе со всеми читателями отмечает 120-летие Уильяма Фолкнера. Сегодня в рамках авторской рубрики “Истории чтения” Борис Парамонов рассказывает о своем любимом романе Фолкнера. Какая его вещь была для вас самой важной?

Борис Парамонов: «Шум и ярость», хочется сказать. Я эту вещь, когда она появилась в журнале «Иностранная литература», прочел три раза подряд: кончал чтение - и возвращался на первую страницу, и так трижды. Эта вещь была очень неожиданной, невиданной в нашем чтении ранее, манера письма была совершенно незнакома.

Александр Генис: Ну да, значительная часть «Шума и ярости» была написана в манере Джойса, поток сознания. Самого Джойса мы тогда не знали, тем с большим азартом хватались за лежащие в его русле книги. Тут еще можно вспомнить осовремененную мифологию Апдайка в его “Кентавре”. Впрочем, “Шум и ярость” могучая книга сама по себе, без всякого Джойса.

Борис Парамонов: Я и сейчас люблю эту вещь Фолкнера, и сейчас, в связи с юбилейным годом, еще раз ее перечитал с превеликим удовольствием. Я, кстати, заметил, Александр Александрович, что многие не понимают, о чем идет речь в тех главах, которые посвящены дурачку Бенджи. Он ведь был сексуальной игрушкой его сестры Кедди, почему так и обожал ее.

Александр Генис: Но в Кедди влюблен не только дурачок Бенджи, но и старший брат Квентин - вот тот, что самоубийством кончает. Инцестуозные влечения в семье Компсонов - одна из тем романа.

Борис Парамонов: Со временем я обнаружил в других книгах Фолкнера гораздо более интересные темы и мотивы. Сейчас люблю больше всего «Свет в августе», считаю его самым значительным произведением Фолкнера. И в лучших его вещах Фолкнер, странно сказать, очень напоминает русских писателей, тематику русской классической литературы с ее главным героем народом и с основной коллизией «интеллигенция и народ».

Фолкнер - это наиболее «русский» из великих американских писателей. Русские не могут не увидеть в нем проблем и тем, бывших жгуче важными для русской литературы, для русской жизни вообще, для русской культуры. Если прямо взять быка за рога, то эту «русскую» тему Фолкнера можно обозначить как народничество и почвенничество. Фолкнер - это американский деревенщик.

Александр Генис: Американский классик Шервуд Андерсен, следивший за молодым Фолкнером, сказал ему: “Вы деревенский, и должны в деревне оставаться”. Уже став знаменитым, он выдавал себя за простого фермера иностранным журналистам.

Борис Парамонов: Верно, он там и остался - в своем округе, который он называл в книгах “Йокнапатофа”, штат Миссисипи. И ни разу не вышел за его пределы. Он почвенный писатель, еще резче сказать - региональный.

Александр Генис: Но можем ли мы говорить, Борис Михайлович, что деревня и провинция Фолкнера таковы же, как подобные топосы русской литературы? Как ни судите, Америка все же на Россию никак не похожа - даже если мы ограничим Америку фолкнеровским Югом. Эмпирически это никак не Россия - иные люди, иной быт, иные характеры. Даже слово такое “крестьянин” в Америке нет, тут только фермеры.

Борис Парамонов: Действительно, можно ли в глубине русской деревни найти такого человека, как Минк из трилогии Фолкнера: такого, чтоб жизнь положил на то, что расправиться со своим обидчиком Сноупсом. Мы в России совсем другое видели: человек, вышедший из долголетнего лагерного заключения и знавший, кто его туда отправил, идет к этому своему злодею - но вместо того, чтобы с ним расправиться - распивает с ним бутылку. Русский человек, русский характер ничем не напоминают психологию и характер американца, даже патриархального южанина.

Так что на эмпирическом уровне сходства немного, если вообще можно говорить о таковом. Но давайте взойдем на метафизический уровень или, наоборот, углубимся в эту самую почву. И тут прежде всего мы увидим, что персонажи Фолкнера, эти его патриархальные южане совсем не похожи на расхожий образ американца, как он сложился уже в двадцатом веке, а может и раньше, - не похож на янки: предприимчивого, активного, деятельного янки, который и сделал из Америки то, что видим сейчас. Да давайте просто процитируем соответствующее место из Фолкнера. Говорит его любимый герой, рупор автора адвокат Гивен Стивенc (это из романа «Осквернитель праха»):

"…дешевая, дрянная, неряшливая музыка, дешевые фильмы, сверкающие нагромождения рекламы, карточный домик над пропастью, вся эта трескучая белиберда политической деятельности, которая была когда-то нашей мелкой кустарной промышленностью, а теперь стала нашим отечественным любительским времяпрепровождением, вся эта искусственная шумиха, создаваемая людьми, которые сначала умышленно подогревают нашу национальную любовь к посредственному, а потом наживаются на ней; мы берем все лучшее, но с условием, что будет разбавлено и изгажено, прежде чем это нам подадут; мы единственный народ в мире, который открыто похваляется тем, что он туполобый, то есть посредственный… масса людей, не имеющих между собой ничего общего, кроме бешеной жажды наживы и врожденного страха, оттого, что у них нет никакого национального характера, как бы они ни старались это скрыть друг от друга за громкими изъявлениями преданности американскому флагу".

Александр Генис: Дело в том, что герои Фолкнера живут в другой Америке, Юг - это другая Америка.

Борис Парамонов: Поэтому их противостояние вульгарным янки можно представить в образе известной дихотомии: это культура против цивилизации. Гивен Стивенс так характеризует южан:

"…мы единственный народ в Соединенных Штата, который представляет собой нечто однородное. (…) мы на самом деле вовсе не против того, что у чужеземцев (да и у нас тоже) называется прогрессом и просвещением. Мы защищаем, в сущности, не нашу политику или наши убеждения и даже не наш образ жизни, а просто нашу целостность; защищаем ее от федерального правительства, которому все остальные в нашей стране вынуждены просто в отчаянье уступать все больше и больше своей личной, неприкосновенной свободы ради того, чтобы сохранить свое место в Соединенных Штатах. И конечно, мы будем и впредь защищать ее… Очень немногие из нас понимают, что только из целостности и вырастает в народе или для народа нечто имеющее длительную, непреходящую ценность, - например, литература и искусство…".

Борис Парамонов: Вот видите - литература и искусство против сомнительного комфорта, приносимого всевозможным техническим прогрессом. Южанин глубок, он укоренен в толще бытия, где только и возможна подлинная культура, а цивилизатор-янки со своей техникой выброшен на поверхность, скользит по кромке подлинного бытия. Это ведь та е проблематика, которую поднимал, скажем, Томас Манн в своей книге «Размышления аполитичного», которую мы с вами, Александр Александрович, в свое время обсуждали в рамках этой же рубрики “История чтения”.

Александр Генис: Тут можно вспомнить и другие образы из того же Томаса Манна: это иезуит Нафта против легковесного либерала Сеттембрини из «Волшебной горы».

Да, Фолкнер не зря признавался в любви к Томасу Манну. Странная, казалось бы, идентификация, а вот была же.

Борис Парамонов: Это не случайно: человек, озабоченный почвенной культурой, южанин, как в случае Фолкнера, необходимо критичен к Северу, к шустрым дельцам янки. И еще один сюжет существует в этой метафизике американского Юга: негры, которых тогда еще никто не называл афроамериканцами.

Самая острая постановка этого вопроса у Фолкнера - конечно, в романа «Свет в августе». Дело даже не в том, что его герой Джо Кристмас считается негром, у него самого нет в этом никакой уверенности. Но окружающие так считают. И вот тут возникает совершенно умопомрачительная коллизия. В него влюбляется белая женщина, Джоан Бёрден, причем аболиционистка, прогрессивная женщина, что и говорить. Но она любит и хочет его любить именно как негра. И не потому что в такой любви она тем более преодолевает расистские предрассудки, а как бы не наоборот: негр для нее - визуальное воплощение греха. Она не Кристмаса поднимает до себя, а сама ниспадает в некую черную бездну. Вот метафизика или метапсихология южан в их отношении к афроамериканцам. По-русски это называлось “народническим мракобесием”.

Вот как описывается эта связь - жгучая и взрывчатая смесь любви и ненависти, связь, в которой вся метафизика американского Юга, - трагически сложная связь белых и черных:

"Сначала он был потрясен - жалким неистовством новоанглийского ледника, вдруг преданного пламени новоанглийского ада… под властным, бешеным порывом скрывалось скопившееся отчаяние яловых непоправимых лет, которые она пыталась сквитать, наверстать за ночь, - так, словно это ее последняя ночь на земле, - обрекая себя на вечный ад ее предков, купаясь не только в грехе, но и в грязи. У нее была страсть к запретным словам, ненасытное желание слышать их от него и произносить самой… иногда она ему велела не приходить раньше такого-то часа… целую неделю она заставляла его лазать к ней через окно. При этом она иногда пряталась, и он искал ее по всему темному дому, покуда не находил в каком-нибудь чулане, где она ждала его, тяжело дыша, с горящими, как угли, глазами. То и дело она назначала ему свидание где-нибудь под кустом в парке, и он находил ее голой или в изодранной в клочья одежде, в буйном припадке нимфомании, когда ее мерцающее тело медленно корчилось в таких показательно-эротических позах и жестах, которые рисовал бы Бердслей, живи он во времена Петрония. Она буйствовала в душной, наполненной дыханием полутьме без стен, буйствовали ее руки, каждая прядь волос оживала, как щупальца осьминога, и слышался буйный шепот: "Негр! Негр! Негр!"

За шесть месяцев она развратилась совершенно. Нельзя сказать, что развратил ее он. Его жизнь при всех беспорядочных, безымянных связях была достаточно пристойной, как почти всякая жизнь в здоровом и нормальном грехе. Происхождение порчи было для него еще менее понятно, чем для нее. Откуда что берется, удивлялся он; но мало этого: порча перешла на него самого. Он начал бояться. Чего - он сам не понимал. Но он уже видел себя со стороны - как человека, которого засасывает бездонная трясина".

Борис Парамонов: Эта бездонная трясина по-другому называется религиозной глубиной бытия. Религия, в глубине, - это не церковное учение, не догма и не образ жизни верующего, это онтология, прикосновение к основам. Это не может не пугать. Но, как всякая бездна, она притягивает, тянет, манит. Негры для американцев-южан, как они даны у Фолкнера, - такая бытийная бездна, от которой они заслоняются вероучением и моралью - или судом Линча. По сравнению с этими людьми все белые - старые девы, вроде фолкнеровской Джоанны Берден. Рабство как социальный феномен - только символ этого бытийного страха, стремление заклясть бездну, побороть стихию. Юг предстает метафорой судьбы человечества, вступившего на путь культуры: культуры как борьбы с природой, с ее темными, пугающими, но живительными основами. Безнадежность дела южан - это безнадежность культуры, ее тупиковость, заранее проигранная война. Вот каковы были ставки в этой борьбе, в этой войне - войне американских Юга и Севера. Южане проиграли нечто большее, чем войну за освобождение негров, - они проиграли борьбу за культуру, безнадежность культуры осознали в общем строе социально-исторического бытия. Заклясть бездну не удалось, остался путь ненавистного им либерально-эгалитарного прогресса, о котором с неменьшей брезгливостью, чем Фолкнер, писал русский же Константин Леонтьев.

Александр Генис: У Вас получается, Борис Михайлович, что Фолкнер какой-то метафизический расист, коли он в этой южной традиции смотрит на негров как на визуальное воплощение греха, с которым не знает что делать: то ли устроить суд Линча, то ли самому свалиться в эту греховную бездну, на манер этой сдвинутой аболиционистки Джоан Бёрден.

Борис Парамонов: Да нет, тут еще сложнее, а может, как раз и проще. Фолкнер негров любит. Это самые обаятельные его персонажи - особенно в «Шуме и ярости». Служанка Дилси, ее муж ревматик Рукус, греющий больные ноги в духовке, ее внук подросток Ластер - глубоко симпатичные герои, даже и особенно этот неслух Ластер, приставленный нянькой к дурачку Бенджи. Они очень человечны. Но соблазн здесь в том, что любящий негров патриархальный рабовладелец (хотя бы и бывший) так бы их и оставил, в таком положении верных, хотя и капризных слуг.

Это как у Томаса Элиота в его эссе «К определению понятия культуры»: культура хороша во всех ее измерениях и градациях, это живая иерархия хозяев и слуг, культура - не только Шекспир, но и тип английского “батлера”, дворецкого в замках старой аристократии. Это средневековый идеал: ценность человека определяется не высотой его в культурной иерархии, а тем достоинством, с которым он занимает собственное место, даже если это место слуги.

Александр Генис: Не зря весь мир с наслаждением смотрел сериал “Аббатство Донтон”. Пусть даже все это очень мило и очень культурно, но сейчас это стало пассеистской утопией. Слуг нынче нет.

Борис Парамонов: Теноров нынче нет, как говорил Зощенко. Господствует миропорядок, созданный этими самыми вульгарными для Фолкнера янки. Так и живет Америка. Да и весь мир в сущности.

Вот потому нынче и Фолкнеров нет. Произошел некий всемирно-исторический обмен: высокой культуры на всеобще равенство прав. Жить стало легче - всем легче, слугам в том числе, но век большой культуры кончился. Фолкнера больше не будет. Из мира ушла напряженность на его полюсах, никаких больше вольтовых дуг. Идите, ребята, Гарри Поттера смотреть.

Уважаемые посетители форума РС, пожалуйста, используйте свой аккаунт в Facebook для участия в дискуссии. Комментарии премодерируются, их появление на сайте может занять некоторое время.

XS
SM
MD
LG