Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Иван Толстой: В начале 2011 года на месте изжившего себя Общества любителей книги было образовано некоммерческое партнерство Национальный Союз Библиофилов, председателем которого стал Михаил Сеславинский – руководитель Федерального агентства по печати и массовым коммуникациям. 19 марта состоялось заседание Клуба ''Библиофильский улей'', посвященное 125-летию со дня рождения петербургско-петроградско-ленинградского библиографа и библиофила Оскара Эдуардовича Вольценбурга. Главным трудом Вольценбурга стал капитальный Словарь художников, названный в печати Словарем художников народов СССР. Издание, известное всем, кто интересуется историей отечественного искусства, и необычайно редкое. Помню, что лет 25 назад, покупая у кого-то из ленинградских книжников какие-то издания по живописи, я впервые увидел этот словарь, и хозяин дома предложил мне его купить. А когда я по молодости не выразил интереса, снисходительно вздохнул: ''Ну, ничего, когда вы в следующий раз встретите этот словарь, вы вспомните наш сегодняшний разговор. Потому что встретите вы его не скоро''.
Хозяин оказал ой как прав: за четверть века я этого словаря больше и не встретил.
Об этом словаре, собранном Оскаром Вольценбургом, на заседании клуба ''Библиофильский улей'', рассказывал исполнительный директор Национального Союза Библиофилов Игорь Быков.

Игорь Быков: Над этим трудом он работал всю свою жизнь. С 1909 года он начал собирать картотеку, и в 1941 году, к моменту сдачи первого тома в издательство ''Искусство'', у него было более полумиллиона карточек, где было 300 тысяч ссылок на 200 тысяч художников. Труд, конечно, колоссальный и, пушкинскими словами выражаясь, памятник он себе этим самым воздвиг нерукотворный. В России, по традиции, не ценят при жизни людей и создателей таких эпохальных трудов. Поэтому в первом томе, вышедшем в 1970 году, Оскар Эдуардович просто назван ''членом редколлегии'', без особого деления. Стоило ему скончаться в 1971 году, уже в втором томе в 1972 году он назван ''главным составителем и библиографом''.
Оскар Эдуардович Вольценбург

Иван Толстой:
Оскар Вольценбург был не только библиографом, но и страстным библиофилом. С его именем связана история легендарного ЛОБа – Ленинградского Общества Библиофилов. Рассказывает Игорь Быков.

Игорь Быков: В конце 1923 года группа лиц, среди которых был и Оскар Эдуардович, обратилась с декларацией в соответствующие органы с просьбой зарегистрировать Ленинградское Общество Библиофилов. Вскоре состоялось первое Общее учредительное собрание, на котором были избраны руководящие органы этого общества. Оскар Эдуардович вместе с Эрихом Федоровичем Голлербахом были выбраны товарищами председателя, а председателем был выбран тогдашний директор Публичной библиотеки Радлов. Радлов, как известно, отошел от дел достаточно скоро, и возглавил общество Голлербах, а Оскар Эдуардович оставался у него товарищем председателя. Общество не имело своей постоянной прописки, своего собственного помещения. РДК повезло несколько больше, там только два основных места - Английский клуб и Дом ученых, а ЛОБ скитался. И первый год он скитался особенно активно, вплоть до Царского села (тогда - Детского села) на квартире у Голлербаха собирались.
Причем, не было четкой структуры заседаний, обычно делалось два-три сообщения, это был, скорее, такой междусобойчик, интеллектуальная отдушина, а уже начиная с 1935 года заседания приобрели достаточно жесткую структуру, и эта структура отражена в приглашениях. Сейчас я вернусь к этой всей ''брошюрятине'', листовому материалу, как многие называют. Так вот, в 1927 году состоялось полное переизбрание Совета Общества, где Оскар Эдуардович был выбран председателем Общества. И показательный такой момент, что Эрих Федорович Голлербах в Совет вошел в качестве кандидата. Видимо, к этому моменту Эрих Федорович был человеком несколько своеобразным, и уже популярность утратил. И если на первом этапе общества, в основном, были художественно-искусствоведческие такие темы заседаний, то следующий этап, 1927-29 год, когда обществом руководил Вольценбург, приобрел уже более библиографический характер, многие темы заседаний были уже посвящены именно библиотекам, создателям библиотек, интересным изданиям.

Иван Толстой: Разговор о ЛОБовском архиве подхватывает Михаил Сеславинский.

Михаил Сеславинский:
По всей видимости, архив Вольценбурга — гигантский, это тысячи и тысячи единиц хранения. Судя по всему, уже до конца судьбу всего его архива мы не узнаем. Часть архива ЛОБа существует в Российской Национальной Библиотеке, и я пытался, готовясь к сегодняшнему заседанию, выяснить, что там находится, каков масштаб этого архива и насколько он связан с именем Вольценбурга. Оказалось, все не так просто. Я связывался с единственным библиографом, который достаточно подробно писал о Вольценбурге, это Ольга Семеновна Острой, сотрудник РНБ, даже она не очень хорошо себе представляет состав этих фондов, но однозначно говорит о том, что это абсолютно второстепенные вещи, связанные с именем Вольценбурга. Основная часть архива, естественно, находилась в семье. Его, со слов Аркадия Михайловича Луценко, об этом он сам рассказывал и писал, постепенно, видимо, лет 8-10 назад стала аккуратно продавать его дочка, Ирина Оскаровна, которая приносила в магазин ''Библиофил'' Аркадию Михайловичу Луценко, и дальше не очень понятно складывалась судьба этих материалов, потому что они разлетались - что-то Аркадий Михайлович оставлял себе, что-то он направлял в магазин ''Сибирская горница'' в Новосибирске, на сайте которого до сих пор присутствует достаточно большое количество второстепенных брошюр, связанных с именем Оскара Эдуардовича. Но когда я неделю назад позвонил владельцу магазина с тем, чтобы попытаться выяснить, насколько большой массив, он мне сообщил, что все, что есть, выставлено на сайте, и не так давно, кстати, кто-то это все приобрел. Не знаю, это кто-то из присутствующих или нет, но приобретено было довольно много.
Но, тем не менее, действительно на АЛИБе существует массив из примерено 50-60 изданий, которые принадлежали Вольценбургу. Забавы ради сообщу, что самый дешевый лот - это пригласительный билет на отрытие Выставки работ военных художников студии имени Грекова, посвященной 20-летию со дня ее основания, ''Советский художник'', 1955 год, тираж 5 тысяч экземпляров, и стоит аж 100 рублей. А самый дорогой лот, который стоит 290 тысяч рублей, - это ''Творения божественного Киприана, епископа Карфагенского'', немецкая книжка-паллиатив 1521 года, который проходил через множество серьезных библиотек и, в конце концов, был в библиотеке Вольценбурга и имеет его характерный экслибрис. Я разговаривал с внучкой Вольценбурга Татьяной Георгиевной, задав ей простой вопрос: а, собственно говоря, кто-то в Петербурге отмечает эту дату, 125-летие со дня рождения Оскара Эдуардовича? Ответ был отрицательный. Точно такой же ответ я получил от Ольги Семеновны Острой. И это, конечно прискорбно. Тем более важно наше сегодняшнее заседание клубное, наша сегодняшняя встреча, когда мы можем воздать должное этому замечательному человеку.

Иван Толстой:
Библиофильство как страсть. 19 марта, в рамках того же заседания клуба ''Библиофильский улей'' прошла презентация нового, четвертого, значительно расширенного издания знаменитых записок Олега Ласунского ''Власть книги''. Даже на глаз видно, что по сравнению с первым изданием 60-х годов нынешняя ''Власть книги'' выросла в несколько раз.
Есть такое библиофильское направление среди собирателей – книги о книгах. О редкостях, о тонкостях коллекционерства, о курьезах и, конечно, о людях, влюбленных в старую книгу. У всякого библиофила стоят на полке классики жанра – Смирнов-Сокольский, Шилов, Берков и другие. Лучшие из них – те, кто смог передать в своих рассказах волнение и трепет, обожание и грусть, знакомые настоящим собирателям. Воронежец Олег Григорьевич Ласунский – из их числа. У него не случайно внешность педагога: он умеет научить любить свое дело, и его записки ''Власть книги'' абсолютно заслуженно стали классикой русской словесности.
Вот как Олег Григорьевич рассказывал о своих учителях.

Олег Ласунский: Четвертое издание завершает не то, что многолетний, я бы даже сказал многодесятилетний цикл моей библиофильской биографии. Вот я сейчас просчитал без калькулятора, надеюсь, правильно, первое издание ''Власти книги'' вышло ровно 45 лет тому назад. Я был совсем еще сосунком и даже не предполагал, что 30-тысячный тираж, изданный в ''Центрально-Черноземном книжном издательстве'', в провинции, в Воронеже, так быстро разойдется и произведет довольно широкий резонанс в книжнической среде.
И сразу хочу сказать, что как автор первого издания ''Власти книги'' я часто ездил по России в 60-70-е годы, по линии Российского Общества любителей книги, я и на Урале был, и в Поволжье (до Сибири, правда, не доехал), и везде, где я ни появлялся, ко мне подходили седоволосые ветераны книжнического движения, с удивлением меня рассматривали, потом спрашивали: Это вы - автор ''Власти книги''?
Я был автором книги, которая действительно разошлась через магазин ''Книга почтой'' по всей стране, тогда это была очень просто заведенная практика. И вот эти люди подходили ко мне, повторяю, рассматривали меня не без удивления и спрашивали, я это или не я. А когда я, в свою очередь, удивлялся таким вопросам, они отвечали: ''Мы думали, что вы тоже, как и мы, такой седой, сгорбленный, чуть ли не с палочкой''. Вот как, можно сказать, неудобно, но я ворвался таким снарядом в тогдашнюю жизнь.
Но я веду это вовсе не к тому, что какую-то свою личную роль здесь подчеркнуть, как раз наоборот. Я часто сам думал, отчего такой большой резонанс произошел, и пришел к выводу такого обще-социологического, общественного свойства. Думаю, что я в этом смысле прав. Подходила к концу эпоха хрущевской ''оттепели'', уходили в прошлое времена тотального запрета библиофильской деятельности, 30-е годы, после них война была, время послевоенной хозяйственной разрухи, когда вообще не до коллекционирования, не до библиофильства было, и вот страна стала потихонечку становиться в экономическим отношении на ноги, и в ней стали возникать внутренние общественные процессы, стали возникать какие-то социокультурные феномены, которые многие не годы, а десятилетия не существовали, и первыми вестниками или первыми книгами, которые усилили этот импульс, были три книги, на волне популярности которых и выплыл ваш покорный слуга.
Первая книга - это ''Рассказы о книгах'' Николая Павловича Смирнова-Сокольского. Этим человеком я всю жизнь восхищался. Книга Смирнова-Сокольского вышла в 1959 году, сразу была в 1960-м году переиздана. Она стала для меня действительно такой культовой книгой, и не только для меня, а для книжников моего поколения, моих ровесников тогдашних.
Другая книга, которая возмутила общественное спокойствие в связи с библиофильством, была книга Владимира Германовича Лидина ''Друзья мои, книги'', которая тоже выдержала несколько изданий. С Владимиром Германовичем Лидиным мы были достаточно близко знакомы, можно даже сказать дружили, несмотря на огромную разницу в возрасте. Могу даже похвалиться, что Владимир Германович вместе с Евгением Ивановичем Осетровым были рекомендателями моими при вступлении в Союз писателей, в котором я состою с 1973 года (сейчас в рядах Союза российских писателей). С Владимиром Германовичем мы переписывались, общались по телефону, несколько раз я бывал у него дома.
Одно посещение особенно мне запомнилось. Тогда проходил Республиканский съезд Общества Любителей Книги, съехались многие книжники российские, в том числе из Кирова приехал мой старший друг, на которого я до сих пор равняюсь и памяти которого молюсь, — Евгений Дмитриевич Петряев. И нас с Евгением Дмитриевичем пригласил Лидин. К нам присоединился покойный мой земляк Виктор Федорович Панкратов, и мы у Лидина провели целый вечер. Об этом можно очень много рассказывать, а времени у меня мало, но одну детальку, которую часто я вспоминаю, все-таки мне бы хотелось довести до вашего сведения. Ну, мы, конечно, как водится, ахали и охали при виде редкостей, которые были у Лидина в его двухэтажной квартире в Писательском доме на улице Семашко, потом мы сели чаевничать, разговорились и вот один такой любопытный момент нашей беседы. Владимир Германович, обращаясь к нам, говорит: ''Вы все тут восхищаетесь моими книгами, а это все ерунда собачья''. У нас округлились глаза: ''Как это так, что же вы так скептически?''. - ''Да, вы знаете, ну купил книгу, достал редкость, поставил на свою книжную полку, и всё, я о ней забыл, она меня уже и не интересует''.
Ну, это, конечно, естественно, каждый из нас думает, как бы еще чего приобрести, а поставил на полку и успокоился. ''Но я не об этом хотел вам сказать, друзья, я хотел повиниться перед вами за те книги, которые я не купил по своей глупости и даже, прямо скажу, по своей скупости''. Это были слова Владимира Германовича.

Вопрос: У нас просто вопрос на устах. А ''Мертвые души'' в переплете?

Олег Ласунский:
Ну как же, с кусочком сюртука. Конечно, видели. И все это нам рассказал, всю эту историю. Он присутствовал при этой процедуре вскрытия гоголевской могилы.

Иван Толстой: Здесь я должен прервать Олега Ласунского, чтобы пояснить, о чем у присутствующих на заседании клуба ''Библиофильский улей'' зашла речь. Есть такая легенда, что в 1931 году, когда на кладбище Донского монастыря вскрывали склеп с могилой Гоголя, кто-то из бывших при этом советских писателей украдкой оторвал кусочек полуистлевшего гоголевского сюртука. И этот кусочек ткани был позднее помещен на крышку дорогого переплета прижизненного издания ''Мертвых душ''. Такой экземпляр, разумеется, становился уникумом, начинал стоить бешеных денег, а о безвкусии подобного поступка никто не заботился.
Олег Ласунский продолжает:

Олег Ласунский:
Третьим важным автором был, конечно, Павел Наумович Берков с его книгами ''О людях и книгах'', ''Русские книголюбы''. С Павлом Наумовичем Берковым у меня тоже сложились очень дружеские отношения и тоже, я вам скажу, что я его никогда не видел. У меня, в отличие от вас, столичных деятелей, в особенности ленинградцев, как у провинциала, были недостатки по сравнению с вами, это и сейчас остается, но были и кое-какие преимущества. Я был как бы далек от тех разборок, которые происходили в Москве, в Ленинграде, мог бы много говорить об отношении к Шилову, автору ''Записок старого книжника'', как к нему в Ленинграде относились многие весьма негативно, а у меня всегда было и до сих пор остается совершенно прекрасное отношение к его личности, к его книге, потому что я был далек от всех этих земляческих взаимоотношений. Как всегда в сфере библиофильства, помимо благородных страстей бушуют довольно низменные. И вот отношение к Павлу Наумовичу в Ленинграде тоже было сложное, и он мне в своих письмах об этом сообщал и даже спрашивал меня, тогда еще тоже молодого человека, а он уже был мэтр, библиофил он или нет: ''Многие ленинградские зубры библиофильские говорят, что Берков никакой не библиофил, такой-сякой, чего он взялся за эту тему, пусть занимается своим 18-м веком. Да, наверное, я не библиофил. Но вместе с тем я же, скажем, ''Экслибрисы'' собираю, я их люблю, вот вы мне присылаете''. Удивительно, что именно я посылал Павлу Наумовичу из Воронежа всякого рода книжные знаки, питерцы ему ничего не дарили, а он был просто по-юношески доволен теми порциями книг, которые я ему посылал, что, в конце концов, он даже написал три стихотворения, посвященные ''Экслибрису''. Я, когда он мне это прислал, буквально обалдевал, как-то я не представлял, что такой серьезный человек может баловаться виршами, не очень, конечно, профессиональными, очень книжными, в хорошем смысле слова, но стихами. Он прислал мне тогда эту свою триаду стихотворную и сказал, что судьбу этих стихов вверяет мне, что я хочу, то я с ними и сделаю. Я их позднее опубликовал, уже после смерти Павла Наумовича, в журнале ''В мире книг''. Так вот я хочу сказать, что, может быть, потому что я жил вдали от Ленинграда, Павел Наумович со мной был в таких виртуальных дружеских отношениях как, может быть, он не мог быть со многими своими одноземцами по Невским берегам.

Иван Толстой: Рассказывал Олег Николаевич Ласунский, чьи знаменитые записки ''Власть книги'' только что вышли четвертым дополненным изданием. В начале 2011 года на месте Общества Российских Библиофилов было образовано некоммерческое партнерство Национальный Союз Библиофилов. Сегодня я беседую с некоторыми из его членов. Коллекционер Борис Хайкин.

Борис Хайкин: Что касается книг, то они у меня были с детства, потому что вырос я в семье журналиста, отец у меня журналист с 65-летним стажем, много лет работал редактором газеты, мама моя была диктором на радио в свое время, так что библиотека была большая, с детства читал книги, ''Мифы и легенды Древней Греции'' помню наизусть до сих пор. В советские годы и средств не было особенно, хотя хотелось покупать, а как только начал работать, где-то с 1976 года, активно начал покупать книги. Начал с ''Библиотеки поэта'', поскольку поэзия всегда меня интересовала и привлекала, тем более, это было время, когда гремели еще шестидесятники — Евтушенко, Ахмадулина. Книги тогда были еще труднонаходимы и труднодоступны.

Иван Толстой: Да, я очень хорошо помню середину 70-х годов, когда такое впечатление, что все было сметено с прилавка и ничего, кроме как из-под полы или на черном рынке, в садиках (я - человек питерский), за ''Академкнигой'' в садике, а потом у черта на рогах за какой-то трубой, в грязи и в слякоти, ничего пристойного достать было нельзя, и цены были такие, что надо было быть каким-то полоумным собирателем, чтобы такие книжки покупать.

Борис Хайкин: Так оно и было. Зарабатывая 120 рублей в месяц, я платил, помню, по 100 рублей за Цветаеву в ''Библиотеке поэта'', в ''Большой серии'', синенькую, 100 рублей стоил Пастернак. То есть, уровень цен был фантастический, это месяцами копилось, экономилось. Пока семьи не было, это все было возможно, первые 8 лет моей работы все свободные средства уходили на книги, библиотека формировалась, но поэтическая. Но постепенно она начала сдвигаться в сторону иллюстрированной книги, сползать немножко.

Иван Толстой:
Иллюстрированной современной или иллюстрированной старой?

Борис Хайкин: Сначала современной. Если есть такие библиофилы, которые скажут вам, что я с детства, со школьной скамьи или со студенческой собираю редкие книги, разбираюсь в книгах 18-го века, то я думаю, что это неправда. Скорее всего, все идет каким-то своим путем постепенно к старой книге. Большинство идет именно таким путем, кто-то своим, через приключенческую книгу, но все начинают с очень простых вещей — ''Литпамятники'', ''Библиотека поэта'', какие-нибудь ''рамки''. Вот это путь большинства серьезных библиофилов. По крайней мере, с кем я ни разговаривал, никто мне не говорил, что он начинал с редких книг. И где их увидеть в то время? Тем более, в то время, когда мы собирали, эти книжки были недостижимы.
Если почитать любое вспоминание любого букиниста, того же знаменитого Глезера, то прекрасно ясно, что те, кто не вхож был в его кабинетик и кому он не доставал из шкафчика свои книжечки, тот ничего хорошего купить в его магазинчике в ''Пушкинской лавке'' не мог, только какие-то остатки. Но даже для того, чтобы купить эти книги, о которых я говорю, нужно было ехать в такие далекие места - Майский просек, Богатырский мост, знаменитые места, где встречались библиофилы. Это, кстати, было такое мероприятие не для слабонервных. Приезжать нужно было в 6-7 утра, потому что в 8 уже приезжали товарищи из органов на машинах и начинали гонять библиофилов, которые в их глазах были все спекулянты, нарушители, и так далее.

Иван Толстой: То есть, человек долго копил деньги, последнее отрывал от семьи, ехал, чтобы купить книжку, и это становилось административным правонарушением.

Борис Хайкин:
Даже не купить, просто поменяться. Многие менялись. Первые 5-10 лет своего собирательства я вообще только менялся. Конечно, был какой-то эквивалентный обмен. А продать книгу - это было что-то ужасающее, нарушение всего, чему учили с детства, чему воспитывались, книжку, на которой написано ''1р. 50'' продать за три рубля невозможно было.

Иван Толстой: И когда ваши интересы начали идти вширь, меняться, менять свое качество?

Борис Хайкин: Наверное, знакомство с определенным кругом книжников меняет человека, как известно, одно полешко не горит, для того, чтобы был костер, нужно, чтобы поленья касались друг друга. Так и в библиофильском деле, тоже необходимо, чтобы люди общались между собой, старшие передавали знания младшим. Через одного своего знакомого книголюба, который тоже, как и я, собирал иллюстрированные книги 20-го века, то есть началось все с поэзии и именно иллюстрированной книги 20-го века, это книги издательства ''Книга'' того времени, красивые, достаточно изящные издания, ''Детская книга'' малоформаточки выпускала очень симпатичные - такие как ''Белый Бим, Черное ухо'', ''Василий Теркин'' с иллюстрациями. Масса красивых книжечек. Но постепенно, постепенно... Мой знакомый как-то предложил мне прийти в Московский Клуб Библиофилов, это был, наверное, 80-й год, была выставка, посвященная изданиям ''Академии'', которая потом завершилась каталогом, который Якубович с Рацем делали. Вот это был мой первый приход в Московский Клуб Библиофилов, где я увидел другие книги, совершенно другие книги 30-х годов ''Академии'', изумительно иллюстрированные, качественно другие. Некоторые из них, может, я видел, но единицы, не в таком массовом количестве. ''Академия'', конечно, это тот этап, через который тоже все книжники проходят, потому что в той или иной части ''Академию'' собирают все.

Иван Толстой: Многие библиофилы, книжники и букинисты оставляют какие-то свои записки, воспоминания, признание в любви любимым изданиям на их полке. Вас не тянет что-нибудь написать о вашей коллекции?

Борис Хайкин: Вы знаете, это интересный вопрос. Ну, что-то понемножку я уже пытаюсь писать, что-то, даже, наверное, буду и публиковать, хотя на сегодня, в основном, я публикую в ''Библиофильских известиях'' обзоры аукционов, поскольку считаю, что они полезны и нужны, особенно на периферии. Вот в нашем обществе есть такое издание - ''Библиофильские известия'', которое получают все члены нашего Национального Cовета Библиофилов (раньше наша организация называлась Общество Российских Библиофилов), куда входят периферийные библиофилы и, конечно, где-нибудь в Ростове или в Вятке сориентироваться по ценам бывает сложно людям, они не знают цен, и вот мы стараемся заполнить этот вакуум с тем, чтобы ориентировать их по ценам, по которым реализуются книги в Москве на аукционах, чтобы они себе представляли реальные цены, что они не такие высокие, как им кажется, и не такие низкие, как они думают, а они, вот, реалии таковы. Что касается написать - может быть, сейчас пока я, наверное, не готов еще, и с точки зрения того, что я не считаю свою коллекцию очень уж выдающейся, есть гораздо более серьезные библиофилы. Может быть, с годами что-нибудь и получится.

Иван Толстой: Особым направлением коллекционерства были и остаются миниатюрные книги. С главным миниатюристом России я познакомился 19 марта на заседании клуба ''Библиофильский улей'' при Национальном Союзе Библиофилов России - Ярославом Костюком. И пригласил его для беседы в нашу студию.

Ярослав Костюк: Я - председатель правления Московского Клуба любителей миниатюрных книг, член Национально Союза Библиофилов и иностранный член Miniature Book Association, это международный Клуб любителей миниатюрных книг.

Иван Толстой: Что такое миниатюрная книга, как это понимать? Это просто небольшая книжечка, или есть здесь какие-то критерии, так сказать, научные?

Ярослав Костюк: Миниатюрной книгой в России считают издание в обложке или в переплетной крышке, у которого максимальный размер блока не превышает 10 сантиметров или 100 миллиметров. Формат книги обычно указывается в миллиметрах, первая цифра обозначает ширину, вторая высоту издания. То есть, если говорят, что книжка 30 на 40 - это 30 на 40 миллиметров. Это скажем так, принятый среди коллекционеров стандарт сейчас. Раньше на этот размер был ГОСТ в Советском Союзе, даже не ГОСТ, а технические условия. За рубежом есть свои критерии, но как такового ГОСТа нет, за исключением Украины, Украина имеет такой стандарт на миниатюрную книгу. В Америке миниатюрной книгой считают размер в 3 дюйма - 76 миллиметров, в некоторых странах Европы - где 100, где 102 миллиметра, в Венгрии - 75-76 миллиметров. То есть, я с удивлением пришел к мнению, что если соберется группа коллекционеров, договорится считать миниатюрную книгу размером 50 миллиметров, то в их кругу или в их стране тоже будет такой критерий. Скажем так, это условная норма.

Иван Толстой: Вы сказали о норме по высоте, а норма по ширине?

Ярослав Костюк: Нет, это просто максимальный размер блока - или в высоту, или в ширину. Книжка может быть в форме альбома, может быть вытянута слева направо.

Иван Толстой: Хорошо, если книжка по высоте попадает под этот стандарт, а по длине она метр - не годится?

Ярослав Костюк: Не годится.

Иван Толстой: То есть, 10 сантиметров в любую сторону должно быть ограничение. Вы сказали о технической характеристике книги, то есть, все-таки об официальной вещи, нормативной, значит ли это, что в Министерстве культуры или Министерстве печати дефиниция ''миниатюрная'' тоже была зарегистрирована?

Ярослав Костюк: Да, наш клуб, который я в данный момент представляю, в свое время вышел с инициативой такую норму ввести. Норма была введена Госкомиздатом СССР, после этого даже были введены две специализированные редакции миниатюрных книг, одна при издательстве ''Книга'' в Москве, другая в Перми, в ''Пермском книжном издательстве'', которые занимались исключительно выпуском миниатюрных книг.

Иван Толстой: У меня вопрос к вам исторический. Когда вообще в истории печатания возникли миниатюрные книги, и с чем это было связано: с малым количеством текста, который нужно было опубликовать, или с чем-то еще?

Ярослав Костюк: Историки миниатюрной книги всегда вспоминают о самых ранних формах ее существования, малых по размеру глиняных табличках, сделанных в Вавилоне. Это еще, по-моему, около 4 тысяч лет назад.

Иван Толстой:
А они были в пределах 10 сантиметров?

Ярослав Костюк:
Нет. Чтобы подтвердить, как далеко миниатюрная книга имела свои корни, приводят в пример эти маленькие глиняные таблички. Они были большие, но были и миниатюрные. Наши отечественные историки ссылаются на раскопки под Новгородом, где были найдены берестяные грамоты 13-го века, среди которых были и миниатюрные грамоты. Это были грамоты с текстами молитв, хотя известны образцы письма на бересте на кириллице, которые датируются 1025-1050 годами.

Иван Толстой: То есть, тысячелетие уже?

Ярослав Костюк: В силу различных причин — время, войны, наводнения - из огромного моря рукописных книг начальных веков, со 2-го тысячелетия до наших дней дошли считанные экземпляры. С момента появления рукописных книг в России наибольшее хождение ходили “Молитвословы”, “Святцы”, “Месяцесловы”, и широкое распространение получили различные календари, советы путешествующим в дороге. То есть, мы говорим о книгах практического содержания. Если мы начинаем по нашему критерию смотреть, где же появилась самая первая миниатюрная книга в нашем понятии, то здесь, если брать Россию, считается, что это ''Святцы''. Она была напечатана на Московском печатном дворе в 1639 году печатником Василием Бурцевым. Это мы говорим про издание на территории России. Имело оно формат 71 миллиметр в ширину, 97 сантиметров в высоту, состояло из 136 листов. Предполагаемый тираж - 1200 экземпляров, который установили специалисты-книговеды, потому что в то время на книгах тиража не ставили, но архивные документы Московского печатного двора позволяют приблизительно эту цифру сказать. Если говорить про эту, самую первую российскую книгу, то пока известно 7 экземпляров - три из которых хранятся в Санкт-Петербурге, четыре в Москве.

Иван Толстой: В частных коллекциях есть?

Ярослав Костюк: Нет. Это книга в музейных собраниях. Но эти экземпляры все пришли из частных коллекций.

Иван Толстой: Давайте сделаем исторический прыжок. В какой момент миниатюрная книга начинает ассоциироваться и оказывается в действительности книгой-произведением искусства? Потому что у современного человека представление о миниатюрной книге всегда связно с тем, что это есть произведение искусства, иначе маленькую книжечку не печатали бы. Она такая хорошенькая, она такая куколка, она обязательно как-то иллюстрирована, у нее особый шрифт, да особая бумага, и так далее. Когда же это произошло?

Ярослав Костюк: Здесь сложно сказать, оценка качества - это субъективная оценка. Для одного коллекционера это красота обложки, переплета, для другого это красота наборного шрифта, для третьего это красота иллюстраций. Есть люди, я тоже на их стороне, которые очень ревностно относятся к грамотно напечатанной книжке, к редактуре книжки, к отсутствию ошибок, то есть, когда книга прекрасна во всех отношениях. Она не может быть шедевром по какому-то одному критерию, но когда ее раскрываешь, ты видишь, что это с любовью сделанный ребенок, что говорит о той богатой культуре в изготовлении этой книги, которая была заложена еще до ее появления на свет. Приложил руку редактор, приложил руку тот человек, который ее напечатал, печатник. Есть книжки, которые не в массовом тираже, а в ограниченном количестве имеют авторский переплет - тогда уже переплётчик, наоборот, выступает одним из главных создателей, потому что красиво переплетенная книга совершенно по-другому смотрится, здесь уже мастерство переплета вступает в силу.
Могу привести такой пример, который во всех справочниках, книговедческих изданиях отмечается: это факт появления в Санкт-Петербурге, в Типографии заготовления государственных бумаг ''Басен Крылова''. Это 1855 год. Мы считаем, что издана самая знаменитая миниатюрная книга, она была отпечатана с наборной формы. То есть, не по принципу, изобретенному Гутенбергом. Кстати, говоря, мне хотелось бы слушателям нашим и потенциальным читателям напомнить, в чем было это изобретение, потому что я сам, к своему стыду, до некоторых времен не совсем четко представлял.

Иван Толстой: Объясните нам, пожалуйста.

Ярослав Костюк: Дело в том, что первые книги печатные печатались с наборной доски, с гравировальной формы. Или на доске деревянной вырезали буквы, или на гравировальной пластинке целиком был награвирован рисунок или текст. Изобретение Гутенберга как раз было в том, что он отдельные литеры, отдельные буквы отливал, и в процессе печатания, если какая-то литера стиралась, стачивалась, она заменялись, и тогда практически тираж этого издания резко возрастал до десяти-, ста-, до тысячного издания. Вот почему миниатюрная книга Василия Бурцева уже 1200 экземпляров была.
А вот первая наша самая знаменитая - это была гравировальная доска в 256-ю долю листа, и она была отпечатана, то есть с нее была печать на лист, который потом разрезался, фальцевался, то есть, складывался в странички, странички - в тетрадки, тетрадки - в блоки, и уже к блоку отдельно приделывалась переплетная крышка, получалась книга.
Вот для печати этой книги специально изготовили шрифт из чистого серебра, назвали этот шрифт ''диамант'', формат книги, грубо говоря - два на три сантиметра (потому, что там есть экземпляры 21-22 в ширину, в высоту - 28-29). Полоса набора текста была 14 на 21 миллиметр. И вот на каждой из 84 страниц держалась 21 строка. Вот по качеству печати и изящности оформления эта миниатюрная книга остается непревзойденным шедевром высочайшего мастерства русских книгопечатников.

Иван Толстой: Мы говорим, напомню, о книжке ''Басни Крылова''.

Ярослав Костюк: ''Басни Крылова'', 1855 год, Санкт-Петербург. Кстати, весь этот наборный шрифт был потом уничтожен, дабы не повторить мастерство.

Иван Толстой: Редка ли она, дорога ли она?

Ярослав Костюк: Мы ее можем назвать уникумом. Уникумом считаются среди библиофилов книги, которые существуют в единичных экземплярах. Насколько мне известно, устная такая информация, книга была напечатала от 50 до 100 экземпляров, и она была напечатана, дабы показать искусство русских печатников и была ''подносной книгой'' - членам царской семьи и каким-то выдающимся государственным деятелям в Санкт-Петербурге. То есть, она не могла иметь широкого хождения. И на сегодняшний день известно буквально несколько экземпляров этой книги, поэтому мы ее называем уникумом.
На сегодняшний день самой ранней печатной миниатюрной книгой считается издание ''Диурналий'', это 1468 год. Раньше этой книги пока ничего не найдено. Это 65 миллиметров в ширину, 94 в высоту, это самая ранняя печатная книга миниатюрная.

Иван Толстой: На каком языке она вышла?

Ярослав Костюк: Она вышла, судя по названию, ''Dirunale Moguntinum'', на латыни. Фрагменты этой книги хранятся в Национальной библиотеке в Париже.

Иван Толстой: То есть, самой книжки нет?

Ярослав Костюк: В хорошем состоянии такой книги нет, это ее фрагменты. Ее напечатал мелким готическим шрифтом Петер Шеффер (как мы знаем, это был ученик Гутенберга и продолжатель его дела). Самой ранней славянской миниатюрной книгой, которая была напечатана кириллицей (она, к сожалению, напечатана не в Москве) была книга ''Различнии потребии''. Она была напечатана в Венеции в 1572 году. То есть, если в Москве - 1639 год, то в Венеции - 1572 год, размер 70 на 95 миллиметров. Напечатал ее болгарин Яков Крайков родом из Софии.
У меня обращение к тем книголюбам, которые еще не присоединились к миниатюристам. Есть сайт Московского Клуба любителей миниатюрных книг ( www.minibook-club.ru) - смотрите информацию там. Но у меня просьба к тем людям, в домашних библиотеках которых есть маленькие книжки. Не выбрасывайте их, сохраните их, помните, что каким-то образом они попали в ваши семьи, значит, к ним какое-то доброе внимание проявили ваши родственники — родители, бабушки, дедушки. Значит, какой-то смысл в этой коллекции или в этой книге был заложен. Даже маленькая миниатюрная брошюрка, посвященная какому-то маленькому событию, может быть редчайшей, она может быть очень дорогой как в материальном отношении, так и с точки зрения исторического памятника. Поэтому, может быть, как раз сейчас наши слушатели дома пойдут, посмотрят свою библиотеку и каким-то образом у нас обратная связь с ними наладится, потому что книга должна жить.

Иван Толстой: Рассказывал Ярослав Костюк. На этом мы заканчиваем программу ''Библиофильство как страсть'', приуроченную к созданному в начале этого года Национальному Союзу Библиофилов. Организация объединяет любителей книг из различных регионов России, а также Германии, Израиля, Великобритании, Латвии, Украины и Белоруссии. Это не только книголюбы, но и коллекционеры, историки, сотрудники библиотек, архивов, музеев, букинисты и издатели.
В планах НСБ – встречи заинтересованных в книжном собирательстве людей, издание каталогов, посвященных старой русской книге.
В программе участвовали председатель Союза Михаил Сеславинский, исполнительный директор союза Игорь Быков, писатель Олег Ласунский и коллекционеры Борис Хайкин и Ярослав Костюк.

Материалы по теме

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG