Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

40 лет со дня убийства Че Гевары


Программу ведет Андрей Шарый. Принимает участие корреспондент Радио Свобода Кирилл Кобрин.



Андрей Шарый: В разных странах мира разные политические партии и движения с разными чувствами отмечают 40 лет со дня гибели революционера Эрнесто Че Гевары. Че Гевара был убит в Боливии в результате спецоперации местных военных и американских спецслужб. После смерти он, один из лидеров кубинской революции, превратился не только в наиболее почитаемого мученика революционного антиимпериалистического движения, но и в успешный торговый бренд.


Московский социолог и политолог, близкий к левому и антиглобалистскому движению Александр Тарасов в беседе с моим коллегой Кириллом Кобриным вот так оценивал нынешнюю популярность Эрнесто Че Гевары.



Кирилл Кобрин: Кроме успеха в качестве торгового бренда, можно ли говорить о каком-то серьезном политическом влиянии сейчас Эрнесто Че Гевары?



Александр Тарасов: Скорее, идеологическом, наверное, надо говорить, а не политическом. Потому что политическое влияние - это непосредственное воздействие на политику. Здесь мы можем говорить о воздействии на умы.



Кирилл Кобрин: Но ведь Че Гевара не оставил теоретических сочинений.



Александр Тарасов: Даже в России в прошлом году вышел довольно толстый том текстов Че Гевары, в первую очередь текстов, имеющих отношение к теории.



Кирилл Кобрин: Все-таки, видимо, влияние, скорее, поступка, нежели идейное?



Александр Тарасов: Политическое влияние - это непосредственное воздействие на политику, а здесь мы можем говорить о воздействии на умы. Че Гевара в течение XX века второй раз за весь век, и кроме него больше никто этого не предлагал, предложил некий глобальный план революционный. Первый план глобальный революционный был предложен, как известно, Лениным, Троцким, вообще большевиками. От этого плана Сталин отказался. А Че Гевара предложил его второй раз. В известном письме на три континента, он два, три, много Вьетнамов. Просто этот план не был реализован, но это не значит, что он в принципе, например, не реализуем и что он не привлекает до сих пор к себе внимания.



Кирилл Кобрин: Можно ли считать современное левое, крайне левое движение, антиглобалистское движение некоторым образом идеологическими наследниками Че Гевары?



Александр Тарасов: Можно, безусловно. Но не все антиглобалистское движение, потому что это все-таки конгломерат разных организаций и движений, там наблюдается достаточно широкий разброс мнений, начиная от пацифистских и кончая анархистскими. Какую-то составляющую этого движения и некоторое представление о том, как выглядит мир, и какие задачи стоят перед участниками движения, которые, как известно, говорят, что иной мир возможен, то есть существующий можно изменить, в общем, да, можно считать.



Кирилл Кобрин: С чем, по вашему мнению, связана столь широкая популярность Че Гевары даже среди людей, которые, мягко говоря, далеки от непосредственно революционного левого движения?



Александр Тарасов: Вообще-то говоря, я бы не стал так обязательно говорить о популярности, потому что я встречаю достаточно большое количество, например, текстов, откликов печатных, очень агрессивных по отношению к Че Геваре. В данном случае эта причина понятна, причина - это именно личный пример. Личный пример всегда производит достаточно серьезное впечатление. Одно дело, когда люди что-то пишут, говорят, но это совершенно не распространяется на их собственную жизнь. И другое дело, если они живут сами, по своим принципам и идут в этих принципах до конца. Это сократический принцип. Как известно, Сократ еще в свое время произвел очень сильное впечатление на греков своим положением, что философ должен жить по своему учению, и когда он отказался бежать из-под стражи, хотя мог сделать это элементарно, и никто бы ему не помешал, а вместо этого выпил чашу с цикутой, это произвело очень сильное впечатление на весь тогда греческий мир.



Кирилл Кобрин: Но все-таки, почему именно Че Гевара из довольно длинного ряда революционеров послевоенного времени оказался в памяти?



Александр Тарасов: Скажите, пожалуйста, а кто еще, вот приведите пример еще какого-нибудь человека, который был бы высшим государственным руководителем, министром и так далее, и так далее, и который все бы бросил и уехал умирать в чужую страну за революционные идеалы? Как этого человека зовут: Брежнев, Хрущев, Мао Цзедун? Кто из этих коммунистических руководителей может этим похвастаться? Никто. Они все остались править в своих странах.



Андрей Шарый: Говорил теоретик левого движения Александр Тарасов. А сейчас рядом со мной в студии мой коллега Петр Вайль, писатель и соавтор книги "Шестидесятые. Мир советского человека", там, в том числе речь шла и об образе, о мифе Че Гевары. Почему именно этот миф пережил свое время фактически? Почему он остался и до сих пор популярен?



Петр Вайль: Самый простой ответ на это: кто-то должен остаться. Для этого нужны какие-то внесодержательные факторы. Более или менее ясно, что ни о какой мировой революции в духе Троцкого или того же Че Гевары, который всю жизнь только этим и занимался, не может быть и речи. Колоссальное значение имеет портрет, лицо. Вот этот портрет, сделанный в 60-м году, фотография Альберто Корды, которую потом перерисовал ирландец Фицпатрик, и вот тогда этот романтический герой вдруг возродил нечто байроническое, то, что XX век вроде бы и забыл уже. В самом деле, ни Троцкого же с его козлиной бородкой и очками помещать на стену. Вот, хорош собой. Сработали, конечно, и другие факторы. В частности, есть еще рассказ Хулио Картасара, где довольно узнаваемо выведен Че Гевара. Понимаете, вот это все складывается в такой размытый образ. Что очень важно? - размытый. И даже характерно, что портрет - это картина с фотографии, а не сама фотография. Если бы чуть-чуть пригляделись поклонники Че Гевары к его деятельности, они бы поняли, что, в общем-то, это человек был такой, не нашедший себя по-настоящему, который метался по всем странам, где можно что-то устроить, условно говоря, пострелять. Он попал в точку на Кубе. Из поклонников Че Гевары вряд ли кто-нибудь сейчас вспомнит, что он два года был директором Национального банка Кубы, что он был министром промышленности. То есть это чисто революционные назначения, как в гражданскую войну.


Мне в 1995 году пришлось быть на первой чеченской войне, в частности был даже на заседании тогдашнего промосковского правительства, был такой Саламбек Хаджиев. Я видел, как эти революционные назначения производятся. Там сидит какой-то человек, к нему обращается этот глава правительства, назначенный Москвой, и говорит: "А ты что?" Тот говорит: "Я из такого-то района, хотел бы банковскую систему у нас возглавить". Он спрашивает: "А ты что-нибудь понимаешь в финансах?" Он говорит: "У меня сестра в сберкассе работала". Вот так делался и Че Гевара министром и директором банка. Он ведь человек был, несомненно, одаренный, яркий и этот человек не может не обладать, что называется этим противным словом, харизма. Конечно, он располагал к себе. Вот эта внешность, зафиксированная, растиражированная на весь свет, - это и есть Че Гевара и больше ничего.



Андрей Шарый: Тут интересно, что вот этот левацкий протест молодежный, он оказался значительно более жизнестойким, он возобновляется раз за разом, поколение за поколением, с той же самой символикой, это берет со звездочкой Че Гевары.



Петр Вайль: Потому что это красиво. А этот вопрос, то, о чем вы говорите, это же не имеет отношения ни к социологии, ни к политике. Это имеет отношение к социальной психологии.



Андрей Шарый: В пантеоне мифов советского человека 60-х годов Че Гевара играл заметную роль?



Петр Вайль: Вы знаете, нет, по сравнению с Кастро - нет, Кастро его решительно отодвигал. Потому что советские шестидесятники были людьми неглупыми и прошедшими тяжелую школу сталинизма, им был интересен тот, не кто закручивает беспорядки, а кто управляет у власти. Им был симпатичен бородач, который любит импрессионистов, свой, но у власти, вот в чем дело, понимаете. А Че Гевара был маргинал.


Материалы по теме

XS
SM
MD
LG