Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Ладислав Клима. Главный чешский писатель XX века


Ладислав Клима «Страдания князя Штерненгоха», «Kolonna publications, Митин журнал», 2007 год

Ладислав Клима «Страдания князя Штерненгоха», «Kolonna publications, Митин журнал», 2007 год

Роман «Страдания князя Штерненгоха» был впервые издан в 1928 году. Книгу можно описывать как трагическую любовную историю двух монстров, можно — как фантасмагорию марионеток, можно — как комическую и жестокую притчу о возомнивших себя божествами уродах. У Климы есть фактура де Сада и идеи Ницше, но манера изложения убивает всяческий пафос и серьезность, он крайне обаятелен литературно, чего, вероятно, нельзя было сказать о нем как о человеке.


Для чехов Ладислав Клима один из главных писателей ХХ века. О нем рассказывает филолог, бывший директор чешского культурного центра в Москве Томаш Гланц: «Ладислав Клима — совершенно незаурядный прозаик и философ, который жил в стороне от всех направлений и контекстов своего времени, достаточно одиноко, оставался малоизвестным до конца своей жизни в конце 20-х годов ХХ века. Повлияли, безусловно, на его творчество и его мышление такие крупные деятели европейской мысли, как Шопенгауэр и Ницше. Именно в этом контексте парадоксальной, незаурядной, острой мысли, переоценивающей все системы ценности того времени, он сформулировал свою позицию в начале ХХ века. Реальное открытие Климы для читателя начинается только после бархатной революции в Чехословакии, в 1989 году. Причем он не то что бы был неизвестным до этого, Клима был настоящим гуру чешского андеграунда культурного, авторитет, которому нет равных для подпольной культуры, особенно 70-80-х годов, но и раньше. В послевоенное время были старые издания довоенных его книг, были в самиздате распространяющиеся тексты, которые у всех были на столах, это цитировалось. Он стал не только очень востребованным писателем, очень читаемым и почитаемым, но он стал еще и неким культурно-социальным образцом, культом. Он представлял такой яркий полюс чешской и, шире сказать, европейской культуры.


Если, скажем, Карел Чапек, который достаточно известен русскому читателю, был неким либеральным, светлым, правильным с гражданской точки зрения, провозглашал, что он никогда не будет коммунистом, одновременно соблюдал все правила приличия демократического, либерального общества; то Клима представляет совершенно другой, противоположный полюс, наоборот, низкого, темного, экстатического культурного поведения. Это человек, который норм не соблюдал, очень много пил, экспериментировал со своим телом. В общем-то, легендой стала история о том, как он съел мышь, чтобы доказать, что нет пределов ни гастрономических, ни культурных для человека. Для него вообще свобода мышления и творчества является изначально парадоксальной и как бы запредельной во многих очень отношениях».


— То, что отличает Климу от всех известных мне писателей, работавших в этом поле, это великолепный юмор, ни с чем не сравнимый.
— У Климы фантастический сарказм. Он таким глубинным образом ироничен, в смысле не романтической иронии XIX века, а уже иронии декаданса. У Климы совершенно своеобразный, очень мощный юмор, темный, парадоксальный, неприличный. Он был ярким примером писателя, который на очень высоком уровне одновременно с невероятной долей провокации тематизирует границы вообще культурного, человеческого. И этим он является уникальным автором в контексте своего времени.


— Я бы даже сказала, что он является уникальным в чем-то даже для начала XXI века. Еще мне кажется, что он очень театрален.
— Его драмы даже ставились в Национальном театре. Его существование по ту сторону любого официального контекста было не совсем последовательным. Он, с одной стороны, действительно, был маргиналом, который жил в нищете и на окраине — и территориально, и в культурном смысле слова. С другой стороны, иногда его произведения, статьи, публицистика публиковались в самых престижных издательствах того времени. Но признанным он во время своей непродолжительной жизни не оказался. Признание пришло сначала на уровне неофициальной культуры после войны и после 1990 года уже благодаря пражскому издательству «Торст», которое стало систематически публиковать его собрания сочинений, включая и те тексты, которые раньше никогда не публиковались.


— Книга Ладислава Климы напомнила мне в чем-то работы кинорежиссера Яна Шванкмайера. Можно ли сказать, что это особый тип чешского сюрреализма, такой сюрреализм с человеческим лицом, если можно так сказать?
— Да, безусловно, с как бы центрально-европейским экзистенциализмом, что ли. Там, конечно, такой философский солипсизм, как раз шопенгауэровско-ницшевский. Первая большая философская работа Климы называется «Мир как сознание и ничто», он был вдохновлен, однозначно. Но если уж искать определение, то этот момент сюрреализма связан с таким саркастическим экзистенциализмом, до экзистенциализма сартровского, в смысле философии, когда уже Климы не стало.


— Женские образы книги «Страдания князя Штерненгоха» какие-то пугающие, совершенно карикатурные, ужасные. Можно ли сказать, что Ладислав Клима был женоненавистником? Или он был человеконенавистником?
— Ну, наверное, у него были отношения непростые вообще к человеку как к типу существа. В романе это касается не только главной героини, но и самого князя Штерненгоха, безусловно. Человек, считающий себя гуманистом, вряд ли мог бы в своем воображении найти такой тип героя.


— Главный герой себя представляет благородным, добрым, чрезвычайно умным, аристократичным, вообще персоной высшего качества. Но когда текст объективизирует его, когда вдруг случайно мы узнаем, что он, в общем-то, настоящий урод, и моральный и физический, это создает какой-то невероятный комический эффект. Мне интересно, а можно поподробнее про то, как он съел мышь. Он живую мышь съел? У этого есть какая-то публичная история, это он публично все проделал?
— Это легенда, связанная с его попытками определить на материале собственного поведения и собственного тела границы человеческого. Это связано и с тем, что тоже было, кстати, на таком социальном уровне очень близко представителям культуры андеграунда, что он очень сильно пил, и его смерть в 50 лет связана не только с туберкулезом, который был официальной причиной смерти, но и с жутким алкоголизмом. Он свое тело не щадил. И это было не просто последствием каких-нибудь внешних обстоятельств, а частью его культурной программы. В этом отношении он, мне кажется, вписывается в такую программу жизнетворчества, которая очень хорошо известна из контекста русской культуры, когда идет поиск очень прочных и часто физиологических, уж точно биографических связей между сферой частной, собственной жизни и творчества, и философии. Программы определенного типа мышления, которая претворяется в свое воплощение.


И еще эта жизненная программа, это творчество напоминает мне Эдгара По с его мистицизмом, с его склонностью к готическим ужасам, с его смертью от алкоголизма. Но только, может быть, Ладислав Клима не так серьезен по отношению к себе и по отношению к творчеству, как Эдгар По.


XS
SM
MD
LG