Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Госпиталь в Зимнем дворце 25 октября 1917-го года



Владимир Тольц: Мы в последнее время много говорили о 1917 годе, о революции. О Феврале, октябре, о том, были ли реальные альтернативы большевистской диктатуре. О том, как потом, год за годом, советская власть праздновала годовщины своей победы. Но бывают, знаете, такие подробности в истории, вроде бы и не очень значительные, но позволяющие увидеть, казалось бы, давно известное в новом, неожиданном свете. Или наоборот - убедиться, что они, эти известные и значительные эпизоды прошлого, как ни посмотри, были тем, чем были. Вот такой непривычный взгляд на события 1917 года дают документы, которые мы сегодня предлагаем вашему вниманию. Ключевое, как считается, - ну, если не ключевое, то знаковое, символически важнейшее событие - это пресловутый штурм Зимнего дворца 25 октября по команде большевистского Военно-революционного комитета. Впрочем, у дворца защитников было так немного, что штурма практически не было, эффектная сцена штурма было изобретена большевиками позднее, для пропаганды.



Ольга Эдельман: Зимний дворец воспринимался как символ и оплот самодержавия. Взять Зимний - это как бы проникнуть в самое что ни на есть сокровенное логово врага. Но ведь не только штурм был событием мифическим. Дворец на тот момент к самодержавию тоже имел скорее символическое отношение. Царь с семьей уже много лет как фактически жил в Царском Селе. А в годы Первой мировой войны в залах дворца разместили госпиталь для раненых солдат.


У меня сразу вопрос к нашей сегодняшней собеседнице, советнику директора Эрмитажа Юлии Кантор. Дворец - не очень, в общем-то, подходящее для госпиталя помещение. Залы были как-то переделаны? И хранят ли нынешние стены Эрмитажа следы от той, госпитальной, части его истории?



Юлия Кантор: Действительно, дворец – совершенно неудобное, тем более такой как Зимний дворец, место для устройства там госпиталя. И это сразу же стало проблемой и для врачей, и для медсестер, и для пациентов, раненых солдат. Размещение госпиталя в Зимнем дворце оказалось весьма сложным и трудоемким занятием. Мало того, что были проведены малярные работы во всех залах, тщательно закрыты все окна и пробили новые дымоходы, установили котлы и кипятильники, расширили водопроводную и канализационную сеть. Но нужно было создавать перевязочные, операционные, кабинеты для врачей и для процедур. А для этого необходимо было переделать залы, при этом сохранив их убранство, потому что предполагалось, что война закончится и все войдет в свое русло. Ступени Иорданской лестницы обшили досками, двери с лестницы в Фельдмаршальский зал наглухо закрыли, а на верхних площадках занавесками отгородили столовые для врачей и медицинских сестер. Причем характерно: отдельной столовой для раненых не было. В залах были закрыты вазы, лепные украшения и канделябры, часть статуй и картин перенесли в другие помещения. В знаменитых и известных всем нам, и сегодня сохранивших свое изначальное убранство, Николаевском, Гербовом, Александровском и в аванзале сняли блюда, солонки и кронштейны. Сфотографировали, пронумеровали и уложили в ящики. Стены в залах, где располагались госпитальные палаты, затянули белым коленкором, а полы покрыли линолеумом, чтобы не портить великолепные паркеты. Дворцовые люстры не включали, к ним подвесили на шнурах по лампочке, а ночью разрешалось включать только лампы фиолетового цвета. Особая статья – это Гербовый зал, гербы в них закрыли щитами, закрыли деревом канделябры и в Николаевском зале и скульптуры в Иорданском вестибюле. Под госпитальные палаты отводились аванзал, Восточная галерея, большая часть Фельдмаршальского зала, Гербовый, Пикетный и Александровский залы, а также Николаевский зал, вмещавший двести кроватей. Петровский зал, который первоначально предназначался для дежурных врачей, при устройстве госпиталя превратили в палату для раненых после особо тяжелых операций. А часть Фельдмаршальского зала заняли перевязочной, вторая перевязочная и операционная располагались в Колонном зале. Представляете, в Зимнем саду и Иорданском подъезде находились ванные и душевые. А галерея 12 года служила и вовсе для хранения белья. Сейчас Зимний дворец, разумеется, не хранит ничего, что связано с внешним антуражем Зимнего дворца, превращенного в госпиталь во время Первой мировой войны. Все документы и фотографии того времени находятся в эрмитажном архиве, причем эта коллекция, связанная с госпиталем в Зимнем дворце, разумеется, не могла формироваться в советское время и фактически только 20-25 лет Эрмитаж начал собирать такую коллекцию.



Ольга Эдельман: И еще вопрос. Документы, которые звучат сегодня в передаче, - из архива Эрмитажа.



Юлия Кантор: Преимущественно – да. Вообще первые документы стали попадать в Эрмитаж, как я уже сказала, чуть больше четверти века назад. Это воспоминания медицинских сестер, в частности, медсестры Галаниной, которая работала в феврале 17 года в Зимнем дворце. В числе документов, которые сегодня прозвучат, будут мемуары, написанные в 17 году доктором Львом Александровичем Зиновьевым, руководившем в 17 году петроградским Красным крестом. Зиновьев был достаточно известным депутатом четвертой Государственной думы. Его семья после революции уехала, эмигрировала из России. Сегодня его внук Себастьян Зиновьев работает консулом Австралии в Санкт-Петербурге и по разрешению семьи Зиновьева эти дневники из личного архива, которые сейчас хранятся в Англии, представлены для этой передачи.



Из воспоминаний медсестры Нины Валериановны Галаниной


…Торжественное открытие состоялось 5-го октября 1915 года, в день «тезоименитства» б[ывшего] наследника Алексея Николаевича, чьим именем госпиталь был назван.


Восемь парадных залов 2-го этажа: Аванзал, Николаевский зал, Восточная галерея, Фельдмаршальский, Петровский, Гербовый зал, Пеший пикет и Александровский зал были превращены в палаты.


В 1-м этаже оборудованы были подсобные помещения: приемный покой, аптека, кухня, ванные, различные кабинеты, хозяйственная часть, канцелярия, кабинет Главного врача и другие.


Вход в госпиталь был с Дворцовой набережной, через Главный подъезд и Главную лестницу.


По этой лестнице дворца – Иорданской, - ступени которой обшиты были досками, переносили наверх прибывших раненых, доставляли пищу и лекарства.


Только тяжело раненные солдаты, нуждавшиеся в сложных операциях или специальном лечении, могли попасть в этот госпиталь. Потому число лежачих было очень велико, составляло в среднем 85-90%. Когда они начинали поправляться и ходить, их переводили в другие лечебные заведения, а их места снова занимали раненые в тяжелом состоянии.


Больные были размещены соответственно ранениям, Так, в Николаевском зале, вмещавшем 200 коек, поставленных прямоугольниками в 4 ряда перпендикулярно к Неве, лежали раненные в голову (отдельно – в череп, глаза, уши, челюсти); раненные в горло и грудную клетку. А также очень тяжелые больные «позвоночники».


Огромным злом были постоянные посетители госпиталя. Их было очень много: и «высочайших» - членов императорской фамилии, и разных знатных иностранцев (запомнились Кароль румынский, японский принц Кан-Ин, эмир Бухарский и другие); и просто «высоких» - высокопоставленных русских чиновников; и бесконечных иностранных делегаций Красного Креста – французских, бельгийских, английских, голландских и проч. и проч.


Всем делегациям, приезжавшим в нашу страну, обязательно показывали госпиталь Зимнего дворца; он был не только показательным, но и показным.



Ольга Эдельман: В Первую мировую такие пропагандистские, демонстративные жесты - забота о раненых, военно-патриотическая риторика, прославление героев - стали насущно необходимы для власти. Война затягивалась, была все менее популярна, народ все меньше понимал, за что воюем. Престиж императора падал, а царицу откровенно ненавидели. Забота о раненых воинах превратилась в один из главных козырей пропаганды. Александра Федоровна и старшие царевны работали в госпитале (не в Зимнем - в Царском Селе) как простые сестры милосердия. Сохранилась масса их фотографий, в форме сестер милосердия, среди раненых. Царица то и дело посещала другие госпитали, раздавала памятные подарки. Лично они, наверное, действительно искренне стремились проявить милосердие, помочь страдальцам. Как и все прочие высокопоставленные деятели от благотворительности.



На ночь оставалось на весь госпиталь только две сестры.


Всю ночь они бегали от одного слабого больного к другому на большие расстояния (4 зала), боясь только одного: «не упустить бы». А упустить можно было и прекращение пульса, и внезапное кровотечение, и многое другое.


За ночь дежурные сестры едва успевали присесть на несколько минут, чтобы выписать необходимые на завтра для отделения лекарства. Часто не удавалось присесть ни на минуту. ...


Много раз, особенно после Февральской революции, когда часто проводились у нас собрания, поднимали сестры вопрос о недопустимой перегрузке ночных дежурных, о необходимости хотя бы удвоить их число. Но ответ начальства был всегда один и тот же: днем все сестры должны быть на посту, поэтому ничего изменить нельзя.


Раненые же, несмотря на высококвалифицированную медицинскую помощь и прекрасное питание, должны были чувствовать себя часто очень одинокими, почти что заброшенными.


Может быть, сильнее всего это почувствовалось на Новогодней (под 1917-й год) елке.


На редкость стройная, огромная, почти до потолка, украшенная множеством стеклянных дорогих игрушек, она стояла посередине Аванзала. Было объявлено, что деньги на елку пожертвовал сам наследник. Вечером, когда елку зажгли, был заведен граммофон – передавалась какая-то неинтересная спокойная музыка. Раздавали подарки: пакеты с конфетами, папиросами и серебряной чайной ложечкой, украшенной государственным гербом. Было чинно, казенно, натянуто и совсем не празднично.



Владимир Тольц: Ну, что тут скажешь? Обидно, конечно, что последняя (кто ж знал тогда, что это будет последняя?) елка не удалась. Вряд ли кому придет в голову винить в этом «прогнивший царский режим». И все-таки, если вспомнить, что свалившееся на голову народа пролетарское «народовластие» вскоре и надолго отменило рождественские елки как религиозный пережиток, грусть охватывает и по поводу этих самых народных масс, и по поводу судьбы убиенного вскоре цесаревича, пожертвовавшего средства на эту последнюю неудачную елку.



Когда началась Февральская революция, в Зимнем дворце, в том числе в госпитале, стало очень тревожно. ... По мостам, Дворцовому и Биржевому, проносились наполненные людьми грузовики: оттуда во все стороны беспорядочно стреляли из винтовок. ... По Дворцовой набережной просвистело несколько пуль. Одной из них был ранен в руку стоящий на посту часовой. Его положили в госпиталь, в Восточную галерею.


Ночью я должна была выдержать очень трудное объяснение с прапорщиком, на груди которого красовался огромный красный бант и который возглавлял отряд вооруженных солдат. Он яростно кричал, требуя, чтобы раненого часового «вышвырнули в окно». Спать в эту ночь раненым не пришлось.


Несколько раз в течение ночи вырвались в госпиталь вооруженные солдаты, с прапорщиками во главе, которые грубо выпытывали у сестер, где они спрятали находящихся будто бы во дворце царских министров. Искали их под кроватями раненых, в баках с грязным бельем, даже в спальнях сестер, в зеркальных платяных шкафах. К счастью, министров во дворце не было.



Ольга Эдельман: Сегодня мы снова говорим о революции 1917 года. О том, какими увидели события февраля и октября те, кто бывал в Зимнем дворце по долгу службы - в работавшем там госпитале. Сестра милосердия Нина Галанина февральские дни пережила вместе с ранеными солдатами в залах Зимнего. К октябрю она работала уже не там, а в другом госпитале, в Лесном.



Из воспоминаний медсестры Нины Валериановны Галаниной


День 25-го октября 1917 года был у меня выходным после ночного дежурства. Поспав немного, я отправилась ходить по центральным улицам Петрограда – смотрела и слушала. Было много необычного. На улицах кое-где раздавались выстрелы, и учреждения переставали работать. Упорно говорили о том, что мосты вот-вот будут разведены. На Дворцовом мосту выстраивались бойцы Женского батальона.


Я поторопилась в Лесной, чтобы не оказаться отрезанной от работы.


Там было спокойно, и только долетавшие издалека выстрелы говорили о том, что в городе «началось». К ночи ружейная и пулеметная стрельба уже не прекращалась.


Из госпиталя отправлены были в город санитарные машины, поэтому мы были более или менее в курсе происходящего – знали, что берут Зимний дворец, что стреляют в него из орудий. Но сведения поступали отрывочные и противоречивые.


Мы, сестры, поздно легли в эту ночь. Только заснули, как привезли первого раненого. ... Это было часа в 2-3. Первому доставленному раненому была сделана операция на сердце главным врачом госпиталя доктором Ерёмичем. Затем привезли нескольких раненых еще.



Владимир Тольц: А вот что видел 25 октября другой медик - работавший в Красном Кресте доктор Зиновьев.



Из воспоминаний доктора Зиновьева


Я, как всегда, утром отправился в свое Управление Красного Креста. Там, где мне приходилось проходить все еще было спокойно и ничего особенного не было заметно.


Но около 11 часов утра, на Литейной против окон нашего Управления, вдруг, как-то неожиданно появились вооруженные ружьями рабочие вперемешку с матросами. Началась перестрелка, -они стреляли по направлению к Невскому проспекту, но противника их не было видно. Недалеко, тут же на Литейной, начали стрелять пулеметы. Несколько пуль попало к нам в окна. Одна случайная пуля, разбив окно, оторвала ухо одной бедной девушке, нашей машинистке. В амбулаторию, находившуюся тут же в здании нашего Управления, стали приносить раненных и убитых. Помню одного старого рабочего, легко раненного в ногу, плакавшего и стонавшего как ребенок, пока его перевязывали.


Принесли убитого хозяина соседней лавочки, торговавшей канцелярскими принадлежностями, с которым я, часа два перед тем, идя в Управление, обменялся несколькими словами. Он был уже без пиджака и без сапог, их кто-то уже успел стащить.


Стрельба эта продолжалась часа два, и потом все затихло, стрелявшие рабочие и матросы куда-то исчезли. ... Когда вечером, часов около 6-ти, я шел домой, в той части города, через которую мне надо было проходить, все было тихо и спокойно, улицы были пустые, движения никакого не было, даже пешеходов я не встретил.


Дом, в котором мы жили был совсем близко от Зимнего дворца, - минут пять ходьбы не больше. Вечером, после обеда, около Зимнего дворца началась оживленная стрельба, сначала только ружейная потом к ней присоединился треск пулеметов. ... Были слышны какие-то крики, часто пули, свистя, пролетали мимо наших окон, изредка раздавался грохот пулеметной пальбы. Как потом оказалось, это стреляли по Зимнему дворцу крейсер "Аврора", вышедший на Неву чтобы помочь большевикам.


Часам к 3-м утра все затихло.



Ольга Эдельман: Но давайте вернемся к госпиталю в Зимнем дворце, где лечились исключительно тяжелораненые солдаты. О них радетели за народное счастье в азарте революционных свершений - ну, может и не совсем забывали, но упускали из виду, не считали важным.



Из воспоминаний медсестры Нины Валериановны Галаниной


В ночь на 26 октября доползали самые тревожные, зловещие слухи. В числе других – о том, что в результате обстрела Зимнего дворца из Петропавловской крепости и «Авроры» были будто бы разрушены дворец и многие близлежащие здания. ... Как только наступило утро ... я, отпросившись на полдня с работы, поспешила в город. Прежде всего мне хотелось попасть в госпиталь Зимнего дворца. Пробраться туда оказалось не так легко: от Дворцового моста до Иорданского подъезда стояла тройная цепь красногвардейцев и матросов с винтовками наперевес. Они охраняли дворец и никого к нему не пропускали.


Через 1-ю цепь, объяснив, куда я иду, прошла сравнительно легко. Когда проходила вторую, меня задержали. Какой-то матрос зло крикнул товарищам: «Чего смотрите, не знаете, что Керенский переодет сестрой?» Потребовали документы. Я показала удостоверение, выданное на мое имя еще в феврале, с печатью госпиталя Зимнего дворца. Это помогло – меня пропустили. Что-то еще кричали вдогонку, но я не разобрала и шла дальше. Третья цепь уже не задерживала.


Я вошла, как бывало сотни раз раньше, в Иорданский подъезд.


Там не было на месте привычного швейцара. У входа стоял матрос с надписью «Заря свободы» на бескозырке. Он разрешил мне войти.


Первое, что бросилось в глаза и поразило, - это огромное количество оружия. Вся галерея от вестибюля до Главной лестницы была завалена им и походила на арсенал. По всем помещениям ходили вооруженные матросы и красногвардейцы.


В госпитале, где был всегда такой образцовый порядок и тишина: где было известно, на каком месте какой стул должен стоять, все перевернуто, все вверх дном. И всюду – вооруженные люди.


Старшая сестра сидела под арестом: ее караулили два матроса.


Больше никого из медперсонала я не увидела и прошла прямо в Восточную галерею.


Ходячих больных я не застала – он ушли смотреть дворец.


Лежачие раненые были сильно напуганы штурмом дворца: много раз спрашивали, будут ли стрелять еще. По возможности я старалась их успокоить. Заметив, что за мной наблюдают, я не пошла, как хотела, еще в Николаевский зал к «позвоночникам» и скоро направилась к выходу. Я повидала раненых, с которыми вместе пережила несколько тяжелых часов в февральские дни, и была довольна тем, что смогла хоть в какой-то мере изменить направление их мыслей. ...


На следующий день, 27-го октября, раненых начали отправлять в другие лазареты Петрограда. 28 октября 1917 года госпиталь Зимнего дворца был закрыт.



Ольга Эдельман: У нас есть возможность сопоставить рассказы двух мемуаристов - не только Нина Галанина, доктор Зиновьев тоже побывал в Зимнем утром 26 октября. Он же служил в Красном Кресте, а дело в том, что устраивало-то госпиталь во дворце Министерство двора, а вот оборудовал его и содержал Красный Крест, и персонал был от Красного Креста.



Из воспоминаний доктора Зиновьева


Рано утром, часов в шесть, мне сообщили из моего Управления Красного Креста, что Зимний дворец взят большевиками, и что сестры милосердия нашего лазарета, находившиеся во дворце арестованы. Наскоро одевшись, я сразу отправился в Зимний дворец. Я вошел с большого подъезда с набережной, с которого обыкновенно входили офицеры, приезжая на придворные балы и на выходы. Меня впустили сразу, без всяких затруднений, никто даже и не спросил зачем я приехал. Внутри дворец был мало похож на то, что я привык там видеть. Все было в беспорядке, мебель сломана и перевернута, все носило явный след только что окончившейся борьбы. Всюду были разбросаны ружья, пустые патроны, в большой передней и на лестнице лежали тела убитых солдат и юнкеров, кое где лежали и раненные, которых не успели еще унести в лазарет.


Я долго ходил по так хорошо знакомым мне залам Зимнего дворца, стараясь найти начальника солдат, захвативших дворец. Малахитовая зала, где обычно Императрица принимала представлявшихся ей, - была вся как снегом покрыта разорванными бумажками. Это были остатки архива Временного Правительства, уничтоженного перед тем, что дворец был захвачен.


В лазарете мне сказали, что сестры милосердия были арестованы за то, что они скрывали и помогали скрываться юнкерам, защищавшим дворец. Обвинение это было совершенно верное. Многие юнкера, перед самым концом борьбы бросились в лазарет, прося сестер милосердия спасти их, - очевидно сестры помогали им скрываться, и благодаря этому действительно многим из них удалось спастись.


После долгих поисков мне удалось добиться кто был теперь Комендантом дворца и меня провели к нему. Он был молодой офицер Гвардейского Московского пехотного полка, я совсем забыл его фамилию, но потом он играл довольно большую роль в красной армии. Со мной он был очень приличен и корректен. Я объяснил ему в чем дело, сказал, что в лазарете лежат около 100 раненных солдат, и что сестры милосердия необходимы для ухода за ними. Он сразу же приказал их освободить под мою расписку, что они не уедут из Петербурга до суда над ними. Этим дело и кончилось, никакого суда над сестрами никогда не было, и никто их больше не беспокоил, в то время у большевиков были более серьезные заботы.


В тот же день мы разместили раненных, лежавших в этом лазарете по другим местам и лазарет закрыли.



Ольга Эдельман: Хочу спросить гостью нашей передачи Юлию Кантор. А что-нибудь известно о судьбах тех, кто работал в госпитале Зимнего дворца? Мемуаристки Нины Галаниной, тех сестер, что спасали юнкеров и сидели потом под арестом?



Юлия Кантор: Конечно. Что касается медсестер, которые находились под арестом, то, конечно, у большевиков после штурма в первые дни появилось огромное количество дел, об этих медицинских сестрах просто забыли. И слава богу, вполне благополучную жизнь прожила Нина Галанина и другие медицинская сестра Людмила Сомова, которая была в Зимнем дворце как раз и во время штурма 25 октября, так называемого штурма, и проработала всю жизнь в детских учреждениях медицинской сестрой и преподавала в медицинских училищах.



Владимир Тольц: Знаете, вот что приходит в голову, услышав все эти документы и выступавшую в нашей программе Юлию Кантор: если взятие Зимнего было событием символическим, то закрытие госпиталя – тоже было таким символическим событием. Самодержавная власть госпиталь во дворце учредила, впрочем, она же и в войну, поставлявшую в дворцовый госпиталь раненых, Россию вкатила. После Февраля толковали о народной свободе, призывали к наступлению на фронте и госпиталь худо-бедно терпели, хотя и не без эксцессов. После Октября - какой уж тут госпиталь, в Зимнем-то. И не большевики его закрыли - сами деятели Красного Креста поспешили, от греха подальше, перевести раненых в другие лазареты. - Занятная последовательность…


  • 16x9 Image

    Владимир Тольц

    На РС с 1983 года, с 1995 года редактировал и вел программы «Разница во времени» и «Документы прошлого». С 2014 - постоянный автор РС в Праге. 

XS
SM
MD
LG