Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Существует ли «прозападный» авторитаризм? Анализ власти в Грузии и в России


Ирина Лагунина: В последнее время, особенно после ноябрьского разгона в Тбилиси оппозиционной демонстрации, утверждение о том, что грузинский политический режим воспроизводит худшие черты российской авторитарной модели, стало общим местом, особенно в российской печати и в высказываниях грузинской оппозиции. Но вот, в Грузии состоялись внеочередные выборы, и на них вновь победил Михаил Саакашвили. Так стоит ли говорить об авторитаризме и, тем более, сравнивать с российской моделью? Круглый стол на эту тему ведет мой коллега Андрей Бабицкий.



Андрей Бабицкий: Критики президента Михаила Саакашвили уже давно обвиняют его в стремлении узурпировать власть по общему политическому сценарию, реализованному на постсоветском пространстве в странах с так называемой имитационной демократией. Более того, оппоненты нынешнего грузинского лидера часто сравнивают его с президентом России Владимиром Путиным, утверждая, что оба правителя представляют единый психотип самовластного диктатора. Насколько справедливы такие оценки?


Профессор русского и грузинского языков из Лондона Доналд Рейнфилд считает, что Саакашвили, будучи вынужден противостоять Владимиру Путину, оказался подвержен своего рода зеркальному воздействию. Оказавшись лицом к лицу с таким противником, грузинский президент стал воспроизводить некоторые особенности его политического поведения.



Доналд Рейнфилд: Наверное, за последние три года Саакашвили стал более похожим на Путина, может быть именно тем, что он вообще помимо своей воли становится похожим на властителя России. То, что он все время строит вертикаль власти. Судопроизводство стало вообще просто номинальным. Фактически оппозиция перестала существовать, хотя сейчас она воскресла. Есть очень много темных дел, необъяснимых самоубийств, журналистов лишают места, если они задают слишком колкие вопросы. Так что довольно много общего было между двумя этими режимами. Единственная разница в том, что Саакашвили иногда должен был слушать нотации от иностранных послов о том, как надо вести себя, если он хочет поддержку НАТО, в отличие от Путина, который может никого не слушать.



Андрей Бабицкий: Тем не менее, Доналд Рейнфилд считает, что есть и серьезные отличия, которые не позволяют говорить об идентичности двух политических систем. Экономическая и частично административная реформы в Грузии носили куда более глубокий и последовательный характер, хотя в области судопроизводства и средств информации кавказская страна ушла недалеко от России.



Доналд Рейнфилд: Надо сказать, что из его реформ некоторые были очень хорошие, смелые. То, что гаишники в Грузии больше денег не берут – это просто чудо. То, что он ввел единый государственный экзамен в университеты без взяток – это тоже очень положительно. Конечно, коррупция остлась, только она более скрытая, среди чиновников мелкая коррупция уже исчезла. Но доведет ли новый режим к более справедливому судопроизводству, я еще не знаю. Грузинские судьи, грузинская полиция – это кошмар. Полиция взяток не берет, но она больно бьет. Суды берут взятки и вообще слушаются телефонных звонков властей. Посмотрим, что дальше будет. И бедность страшная, я бы сказал, около 20% населения живут в нищете.



Андрей Бабицкий: Сотрудник центра изучения России, Кавказа и Центральной Европы из Парижа Сильвия Серано считает, что политические режимы России и Грузии могут казаться сходными лишь при предельных уровнях обобщения. Только потому, что обе страны имеют советское прошлое. Если сравнивать политические реалии, то сразу обнаружится коренное различие.



Сильвия Серано: Скорее всего это общее, что существует между Грузией и Россией, скорее всего определяется советским наследием. Так что, конечно, когда обращают на то, как ведется политика, какая реакция у разных политических актеров, естественно, очень много общего не только с Россией, а вообще со всем постсоветским пространством. Но дальше этого, мне кажется, преувеличенно говорить об авторитаризме, когда речь идет о Грузии. Как ни странно, последние выборы это показали. На самом деле тот факт, что существует какая-то оппозиция, которая достаточно сильна для того, чтобы составить угрозу для властей, это все-таки показывает, что несмотря на какие-то тенденции, на авторитаризм, который наблюдается абсолютно везде и не только в Грузии, но также в западных странах, несмотря на эти тенденции на самом деле все-таки в Грузии до сих пор демократическая игра более-менее формируется. Конечно, она не идеальна, конечно, Грузия не идеальная демократия, но какие-то элементы плюрализма существуют. И в этом смысле, я думаю, ошибочно характеризовать грузинскую ситуацию как авторитаризм.



Андрей Бабицкий: Еще менее склонен сравнивать политические ситуации в двух странах, главный специалист института Европы Российской Академии наук Дмитрий Фурман. По его мнению, нет ни малейших оснований говорить об авторитаризме политического режима в Грузии, хотя персональный авторитаризм ее лидера очевиден.



Дмитрий Фурман: Мне кажется, что, во-первых, есть принципиальная разница между режимом, в котором президент, обладающий властью и собирающийся продлить эту власть, получает что-то такое в районе 50% и режим, в котором он получает все свои 80%. То есть режим Саакашвили назвать авторитарным все-таки нельзя. Есть авторитарные тенденции, авторитарные стремления, но нельзя сказать, что он построен как авторитарный режим. Наш режим, узбекский режим, казахстанский режим – это построенные режимы. Это первое.


Второе: мне кажется, что, безусловно, есть авторитарные тенденции у режима Саакашвили, но это тенденции, я бы сказал, не идеологические, они вытекают просто из инстинктивного стремления Саакашвили, как любого правителя, укрепить свою власть, тем более в обществе, которое очень склонно к анархии и не подчиняться власти, как грузинское. И здесь существует большое противоречие между идеологической устремленностью и Саакашвили, и вообще всего грузинского общества к построению демократии западного типа и психологической неготовностью к этому. Здесь громадный разрыв в Грузии. Все они хотят демократии, все они хотят войти как-то в западную систему. Но, скажем, спокойно дотянуть до президентских выборов и переизбрать власть, вот это им сложно. И устроить, организовать выборы бесчестные тоже очень сложно. То есть психология, культура массовая противоречит этим идеологическим устремлениям.



Андрей Бабицкий: В основании двух политических систем лежит разная идеология, говорит Фурман. Авторитарная модель власти, выстроенная в некоторых постсоветских странах, принципиально враждебна Западу, тогда как Грузия вполне органично выбрала ориентацию на западные ценности, хотя и не способна сегодня реализовать их в политические институты.



Дмитрий Фурман: Теперь насчет идеологических устремлений. Мне кажется, что вообще авторитарные режимы имеют, естественно, антизападную тенденцию. Так же как Запад естественно предпочитает теоретически и при прочих равных условиях предпочитает помогать демократиям. В зависимости от ситуации, Запад может помогать и не демократиям, что было очень много раз в истории и поддерживать авторитарные режимы тогда, когда эти авторитарные режимы мыслятся как меньшее зло по сравнению с чем-то или по сравнению с угрозой коммунизма, которая более страшна, или по сравнению с исламизмом и так далее. А консолидированный авторитарный режим, естественно, в нем возникают антизападные движения в отношениях с Западом. Я думаю, что если бы в Грузии мог консолидироваться устойчивый авторитарный режим, то вполне возможно, что в нем бы тоже возникли антизападные тенденции. Но пока этого не видно и не похоже на это.



Андрей Бабицкий: С точки зрения Сильвиии Серано Запад стал естественным ограничителем авторитарных тенденций в Грузии, но не столько за счет контроля за действиями грузинских властей, сколько благодаря вере грузин в легитимность и обязательность ценностей демократии. В этой вере укоренена и легитимность нынешнего президента, который пользовался до недавнего времени безусловной поддержкой западных стран.



Сильвия Серано: Во-первых, конечно, контроль Запада, я думаю, что роль Запада не настолько играет, как контроль, но поскольку именно легитимизация Саакашвили заключается в том, что он объявляет, что он придерживается западных ценностей, конечно, ему трудно вести себя по-другому. И между прочим то, что произошло после разгона демонстрации 7 ноября, показывает, насколько все-таки для Саакашвили, лично для Саакашвили, для всех, кто его окружает, очень проблематично отказаться от этих объявленных ценностей. Проблема не в том, насколько они верят или не верят, что они правда будут действовать по этим ценностям, но это один из важнейших элементов политической легитимизации. И в этом смысле вне зависимости от каких-то внешних инструментов контроля Запада, тот факт, что грузинские власти объявляют центральными для них западные ценности, их обязывает на какие-то поступки и в каком-то смысле ограничивает тенденции на авторитаризм. Это первый элемент. Но есть, конечно, и другие элементы. Конечно, тот факт, что начиная с 90 года нет традиции сильного авторитаризма в Грузии. И даже при Шеварднадзе на самом деле, если Михаил Саакашвили смог взять власть – это тоже, потому что Шеварднадзе не решился идти против своего народа, стрелять или прибегать к силе.



Андрей Бабицкий: Кроме того, что Запад является политическим ресурсом нынешних грузинских властей, он – единственный сегодня источник финансовой помощи Грузии.



Сильвия Серано: Все постсоветские руководители объявляют приверженность к формальным институтам. Другое дело, что в России они не играют такую большую роль, потому что можно обойтись без поддержки Запада. Россия большая страна, Россия имеет свои собственные ресурсы. Этих ресурсов нет в Грузии. И поэтому тут недостаточно ограничиться формальной приверженностью, надо еще в практике показывать, что они соблюдаются хотя бы для того, чтобы до какой-то степени Запад продолжал помогать не только финансово, но и символически для того, чтобы грузинские власти смогли легитимизироваться перед своим народом. Механизмы политической легитимизации в России абсолютно иные. И даже формально придерживаются этих ценностей, на самом деле они играют очень маленькую роль на данном этапе. Это было не так в начале 90-х годов.



Андрей Бабицкий: Сотрудник института изучения России, Кавказа и Центральной Европы из Парижа Сильвия Серано считает, что население Грузии в отличие от населения России продолжает отстаивать свое право на участие в политике и управлении государством.



Сильвия Серано: На самом деле постоянные объявления о приверженности каким-то демократическим институтам, они тоже действуют и внутри населения. И на самом деле можно надеяться, что они передают какой-то импульс и превращаются в какое-то реальное наблюдение демократических институтов. На самом деле то, что показывают эти выборы – это то, что есть со стороны народа стремление к более демократическому обществу. Тот факт, что оппозиция сильна, тот факт, что народ недоволен своим правительством и это показывает во время выборов – это показывает, что народ готов играть по демократическим правилам. Такого не соблюдается в России. Опять-таки, я думаю, что ситуация на данный момент в Грузии более похожа на ситуацию, которая царствовала в России в первой половине 90-х годов.



Андрей Бабицкий: Грузины с их склонностью к анархии, говорит Дмитрий Фурман, стихийные демократы, однако в своем неприятии власти как таковой они идут несколько дальше, нежели это требуется для формирования устойчивого политического режима.



Дмитрий Фурман: У меня впечатление, что на каком-то идеологическом уровне верхних слоев сознания существует такой четкий продемократический, прозападный консенсус. Но одно дело, наличие такого консенсуса, а другое дело – возможность, психологическая возможность для общества реализовать эти нормы в жизни. Вот здесь существует громадное противоречие. В России консенсуса такого нет достаточно очевидного и тоже нет этой способности реализовать эти нормы. Но очень большое отличие психологическое русского и грузинского характера и русского и грузинского общества. В России очень легко поддаются власти и очень быстро успокаиваются в ситуации, когда устанавливается властная вертикаль, успокаиваются надолго. Грузия как раз, если так можно выразиться, с точки зрения демократии недостаток грузинский, он где-то противоположен. Грузинский темперамент и грузинская психика таковы, что они слишком легко бунтуют, слишком быстро начинают выходить на улицу. Для грузин самое важное – это перевести свое свободолюбие в упорядочные правовые нормы.



Андрей Бабицкий: Психологические особенности двух национальных характеров сформированы диаметрально противоположным опытом государственного исторического быта грузинского и русского народов.



Дмитрий Фурман: Данность эту можно попытаться объяснить. Что-то здесь ясно в смысле отличия России и Грузии, что-то менее ясно. Грузия не видела такого долгого и прочного самодержавно-имперского правления, мощного государства, которое вошло в плоть и кровь нашего народа, централизованного, самодержавного государства. И стало национальной привычкой, национальным характером. Грузия всегда была раздробленной, Грузия всегда была громадным слоем никому не подчиняющихся князей и дворянства. То есть психология совершенно другая. Эта психология проявляется в различиях постсоветских политических историй.



Андрей Бабицкий: Между тем, несмотря на кажущуюся незыблемость установившегося в России политического режима, его трансформация, пусть даже и отложенная во времени, может оказаться более фундаментальной и долговременной по своим последствиям. Дмитрий Фурман.



Дмитрий Фурман: Я бы сказал, так, что циклы русские, они очень длительные. Режимы авторитарные, которые возникают в нашей истории, они прочные, они надолго. И падение их, мощное падение, период хаоса, потом возникает новый. Я бы сравнил Грузию, я боюсь сравнение высказывать, но тем не менее, оно у меня существует, с латиноамериканскими странами, где циклы, как правило, короче. Свергли некоего тирана, свобода, свобода, свобода очень быстро переходит в некую анархию, новый тиран, его снова свергли. Наша проблема – это перейти от такой прочной системы к правовой системе, к демократической. Для Грузии проблема – это скорее не допустить этого свержения, дотянуть до выборов, сделать эту сменяемость и ротацию правовой и выборной. Это несколько разные трудности на пути создания демократической системы, но трудности и там, и там. Трудно сказать, где они более фундаментальны. Скажем, возьмем какую-нибудь историю Гаити, где из 70 президентов мирно ушел, кажется, один. Это достаточно фундаментальная трудность. Просто она не наша, то есть не русская, и нам чужие трудности кажутся не такими страшными, как свои собственные.



Андрей Бабицкий: Ну а пока, в России царит апатия, констатирует Сильвия Серано, хотя и предполагает, что на уровне близкой, на расстоянии вытянутой руки, среды обитания жители страны все еще не утратили активности.



Сильвия Серано: На местных уровнях до сих пор остается желание принимать участие в общественной жизни. И остается уверенность в том, что действие каждого может иметь какое-то последствие и может сказываться на общем курсе, но на локальном уровне, на местном уровне. На федеральном уровне, мне кажется, все-таки разочарования больше в России и что большая часть населения, наверняка не все, но большая часть населения решила, что все-таки лучше отойти от политических игр, потому что они ничего хорошего населению в целом не дают.



Андрей Бабицкий: Профессор русского и грузинского языков из Лондона Доналд Рейнфилд уверен, что нынешние выборы серьезно подорвали позиции Михаила Саакашвили и ему придется в большей степени считаться и с оппозицией, и с населением. Кроме того, новые поколения грузин сегодня уже принимают западные ценности не декларативно, демократия становится частью их жизни и все вместе дает основания полагать, что у Грузии есть устойчивое демократическое будущее.



Доналд Рейнфилд: Я думаю, все-таки президент, который получает всего 52% голосов, будет вести себя более разумно, чем президент, который получил 90% и который возомнит себя богом. Саакашвили теперь, конечно, не может действовать так смело насчет России и вообще централизм победил, а в Грузии местная власть, местное население чувствует себя почти независимым от тбилисской власти, внушает очень много надежды. Кроме того, есть новое поколение грузин, которое мыслит совершенно по-европейски, которое работает по-европейски. К сожалению, очень многие остаются на Западе, на работе в Лондоне или в Америке, в банках. Но те, которые возвращаются, своим новым мышлением по-европейски работают и они не страдают теми комплексами, которые мешают грузинским политикам вести хорошую политику. Комплекс потерянной территории, я бы сказал, самое тяжелое в грузинской политической жизни. Каждый политик знает, что Абхазия потеряна навсегда, если не превратить Грузию в такой рай, что абхазы сами своей собственной волей захотят вернуться, то просто нет надежду, что эти две страны опять воссоединяться. Но ни один грузинский политик такого не скажет, к сожалению. Но я надеюсь, что новое поколение более здраво мыслит в этом отношении.



Андрей Бабицкий: Сильвия Серано полагает, что президент Саакашвили, даже пройдя через выборы, не обязательно преодолеет соблазн продолжить строительство собственной вертикали. Хотя такая сильная власть не гарантирует сильного государства.



Сильвия Серано: К сожалению, очень часто путают, что такое сильное государство и что такое сильная власть. И поскольку намного сложнее построить сильное государство, чем сильную власть, в результате есть попытки строить сильную власть. На самом деле в Грузии то, что видно, что власть, конечно, усиливается, государство в какой-то степени усиливается, но не усилилось за счет укрепления демократических институтов или даже институтов, которые могли служить противовесом для сильной власти. Так что в результате государство остается, как структура достаточно слабая и, естественно, в результате есть опасения, что власть будет продолжать усиливаться, но не государственные структуры.


XS
SM
MD
LG