Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Борис Парамонов размышляет о книге Соломона Волкова "История русской культуры".




Дмитрий Волчек: Сначала в Америке на английском, а через несколько месяцев в Москве вышло исследование Соломона Волкова «История русской культуры 20-го века от Льва Толстого до Александра Солженицына». Об этой книге, которая вошла в список российских бестселлеров говорит Борис Парамонов.



Борис Парамонов: Сама обширность темы, включающей в себя не только литературу, но и музыку, и живопись, и театр и вообще все возможные культурные сюжеты, - сама эта обширность таила в себе опасность: свестись к перечислению имен и фактов, превратиться в своего рода статистический справочник, растечься по древу. Но Волкову удалось структурировать культурную историю России, так сказать, повесить ее на крючок, зацепить ее как бы сердцевину. Сделано это очень интересно.



Диктор: «Невозможно отрицать тот факт, что Россия всегда была логоцентрической страной, и писатели находятся в центре этого волшебного хоровода. Лев Толстой, Максим Горький и Александр Солженицын – каждый пытался реализовать эту идею, наиболее четко выраженную в словах Солженицына: «Литература и всегда была в России вторым правительством». Они пытались оказать воздействие на режим – в то время как власть пыталась использовать их самих. Никто из этих гигантов не смог полностью осуществить свою программу, но в процессе этих попыток все трое создали мощную, сильно политизированную легенду. Нельзя недооценивать роли, сыгранной этими писателями в русской общественной жизни».



Борис Парамонов: Конечно, роль у каждого была разная, и наиболее интересная в предлагаемом контексте, как сумел показать Волков, у Горького. Он действительно был одно время в СССР (от возвращения из-за границы в 1928 году до своей смерти в 1936-м) в числе властвующих сил, и если символика двуглавого орла действительна значима в русской культурной истории, то почти прямой, не символический уже, а реальный смысл придает ей Горький. Соответствующий сюжет – самый интересный в книге Волкова. Но, прежде всего, нужно сказать о методе и сюжетной схеме его книги.


В наше время так называемой массовой культуры придать интерес такой теме – значит подать ее средствами этой самой массовой культуры. Нужно, фигурально выражаясь, максимально приблизить ее к детективу. Увидеть в ней детектив. А это и есть то, о чем говорил Набоков: русское совместное существование и литературе и полиции. Взяв историю под этим углом, Волков разрубил сюжетно-композиционный узел темы. В смысле всяческого масскульта это удачный ход.


Но, конечно, и с этим же связаны и недостатки книги Волкова. Там, где конкретная литературная история не цепляется за этот сюжет, книга подчас превращается в тот самый нежелательный перечень имен, книг, выставок, премьер и подобных культурных событий. Так, в частности, мало играет интереснейшая тема русского Серебряного века – вообще всё то, что, так сказать, выходит за рамки участия царизма и большевизма. Серебряный век, русский религиозно-культурный ренессанс как раз и был той эпохой, когда давление власти на русскую культуры не ощущалось совсем. Можно, конечно, искать – и найти – некую мистическую связь между русским модерном и большевизмом по линии утопического, «теургического», как в то время говорили, мышления, но это уже тема не для массового чтения. Массам нужно кино, детектив, полицейские и воры. Волков сумел это дать – тем самым, если не расширив, то и не исказив своей темы: русская культура в ХХ веке.


Приведем пример построения, когда очень известный, можно сказать, в мировом масштабе известный культурный сюжет приобретает под пером Волкова свою неповторимо русскую окраску: возникновение и первые годы Московского Художественного Театра, связанные с именами Чехова и Горького. Волков идет за кулисы – и напоминает тем, кому это неизвестно (а неизвестно всем, кроме специалистов), что эти годы становления были отмечены соперничеством двух звезд: Ольги Книппер-Чеховой и Марии Андреевой. Первая была женой, понятно, Чехова, а вторая – подругой Горького, и оба они писали для театра. Все подробности этой ситуации нам сейчас не нужны, но вот мимо ее внетеатральных связей пройти нельзя. Дело было в том, что Книппер была любовницей Немировича-Данченко, а в Андрееву был влюблен Савва Морозов – главный спонсор театра, пристрастия которого не могли не влиять на репертуарную политику. Но ведь Савва Морозов поддерживал не только МХАТ, но и большевиков, а деньги им давал через Андрееву, вместе с Горьким сочувствовавшую большевикам. У этой истории есть дальнейшее развитие, связанное с неожиданным самоубийством Саввы Морозова и борьбой вокруг его наследства, но и сказанного довольно, чтобы понять, каким ходами Волков вызывает и держит читательский интерес. Конечно, никто не рискнет забыть, что свою роль сыграли и Чехов с Горьким – своим пьесами больше, чем любовными интересами; но детализация этого сюжета Волковым позволяет увидеть живую ткань событий, ощутить конкретные настроения их участников, я бы сказал - услышать их живое дыхание.


После большевицкой революции, когда русская – советская – жизнь уже тотально была политизирована, никакой культурный сюжет не мог не оказаться связанным с политикой власти. Самый интересный из таких сюжетов, конечно, - это Сталин и Горький. О нем Волков рассказывает подробно и с увлечением. Его вообще интересует Сталин; похожее, что он не считает эту тему закрытой. И некоторые его оценки и формулировки не всем покажутся бесспорными.


Волков правильно указывает причину горьковского тяготения к Сталину – его, Горького, неприязнь к крестьянству и боязнь того, что крестьянская стихия захлестнет Россию, не дав ей выйти к европейским моделям культуры. Горький ведь был ярый западник – как раз того извода, который совпадал с философией большевизма: понимание культуры в узких рамках рационалистического мышления, элементарное просветительство. Михаил Агурский, много и понимающе писавший о Горьком, считал даже, что это именно он подбил Сталина к форсированной коллективизации сельского хозяйства.


Ситуация чрезвычайно осложнилась, когда в Германии победил нацизм. Встал вопрос о создании единого антифашистского фронта в Европе – о союзе с западной интеллигенцией, и вот тут, подчеркивает Волков, роль Горького стала, бесспорно, наиболее значительной: это он, по твердому убеждению автора, инспирировал сталинские контакты с представителями европейской культурной элиты. Тут пошли в дело все киты – Ромен Роллан, Лион Фейхтвангер, Андре Жид, тогдашняя звезда Андре Мальро. Естественно, начались недоразумения: Андре Жид, возвратившись из СССР, написал книгу, весьма умеренно, даже робко кое-что покритиковавшую. Сталин увидел, что дело не выговорит – хотя и встретился еще с Фейхтвангером. Однако куда важнейшим оказались в скором времени другие сталинские контакты – с Гитлером, союз с нацистской Германией, провокативно предложенный немцами. Хитрый Сосо попался на этот крючок: к таким союзам влекла сама его природа. И в преддверии этой новой дружбы был сделан зловеще значимый жест: в августе 1939 года, уже после окончания Большого Террора, были арестованы и казнены Кольцов, Бабель и Мейерхольд, которых обвинили в создании некоего комплота с тем самым Андре Мальро.


В связи с этим Волков пишет:



Диктор: «Казнь Кольцова, Мейерхольда и Бабеля отравила отношения Сталина с интеллигенцией. Она дала понять, что никакие заслуги перед режимом, никакие личные отношения с диктатором (все знали, что Кольцов был любимцем Сталина) не могут спасти от его гнева. Считая себя, да и будучи прагматиком, Сталин в этих случаях проявил крайний иррационализм, отшатнувший культурную элиту. Может быть, продемонстрировать свое пренебрежение к любым мотивациям и было его целью. Но в любом случае это было ошибкой».



Борис Парамонов: Эти слова не у всех вызовут согласие. Может быть, действительно существовали некие иллюзии и надежды на культурных верхах, поскольку социалистические симпатии были свойственны русской культурной элите в немалой мере; но говорить, что после этого случая элита отшатнулась от Сталина не приходится: отшатываться было некуда, все уже были впряжены в сталинскую колесницу, «задействованы», как теперь говорят. Задним числом жалеть об этом, конечно, незачем: советский тоталитарный социализм оказался мертвым делом и помимо Сталина.


Вторым, после Горького, важнейшим сюжетом книги Соломона Волкова является солженицынский. Чрезвычайно интересна и, надо признать, идущая против общего мнения очень высокая оценка солженицынской эпопеи «Красное колесо». Понять достоинства этой вещи, безусловно, помогло то, что Волков – музыковед. Вот его суждение о «Красном колесе»:



Диктор: «Историческое полотно такого колоссального размера (Солженицын работал над ним восемнадцать лет) представляло громадные нарративные трудности, которые автор пытался преодолеть, концентрируя громадный документальный материал различными способами: тут и психологические портреты политических лидеров того времени (совершенно блистательные портреты Николая Второго и Ленина), хроника событий, документы (письма, телеграммы, листовки), умело приведенные цитаты из газет. Всё это тщательно организовано при помощи различных повествовательных ритмов, сочетающих контрастные фрагменты материала. Это музыкально организованная проза, близкая не «Войне и миру», как иногда считают, но скорее операм Мусоргского и Римского-Корсакова.


Когда я в 1985 году я написал об этом Солженицыну, он ответил: «Вы почувствовали совершенно правильно; признаюсь, что мой любимый «литературный» учитель – Бетховен, которого я постоянно слушал во время работы».



Борис Парамонов: Солженицын в книге Соломона Волкова – трагическая фигура, современный король Лир, увидевший разоренным свое королевство. Проповедь Солженицына, равно как и предлагаемые им конкретные социально-политические меры по спасению («обустройству») России, оказались невостребованными – потому что они были безадресными, звучали не в конкретно-историческом, но абстрактно-моральном пространстве. На Солженицыне кончается тема «литература и власть в России». Литература утратила и ту власть, которой обладала, она распалась на два потока: коммерческие поделки для массового рынка и сложные эстетические игры писателей действительно талантливых и стоящих этого когда-то почетного в России звания. Речь идет сейчас не о литературе – а о самой России, о самих возможностях ее дальнейшего существования. На этой ноте, так сказать, сдержанного пессимизма кончается книга Соломона Волкова.


Россия, однако, не кончится: будем надеяться.







XS
SM
MD
LG