Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Архив Радио Свобода. Лариса Богораз об августе 1968


Ирина Лагунина: В понедельник 25 августа исполнилось ровно 40 лет со дня проведения легендарной демонстрации на Красной площади в знак протеста против ввода войск – прежде всего советских – в Чехословакию. Пражская весна была раздавлена гусеницами танков, но нравственный подвиг восьми демонстрантов не был забыт ни в России, ни, тем более, в Праге. К сожалению, только половина из них была на мемориальных торжествах в столице Чехии. Четверых из восьми уже нет в живых. Нет и Ларисы Иосифовны Богораз, которая десять лет назад подробно рассказала моему коллеге Ефиму Фиштейну о том, какими мотивами руководствовались диссиденты, как готовилась демонстрация и как она проходила. Вот эта архивная запись.



Лариса Богораз: Когда началась «пражская весна», московская интеллигенция просто жила этими событиями. Друг другу рассказывали про то, что происходит в Чехословакии, про то, что пишут чешские газеты. Я читаю по-чешски, иногда удавалось достать чешские газеты, первое время они просто продавались, а потом перестали продавать, но они попадали к нам. Я помню впечатления. Вы знаете, мы были очень воодушевлены этим, потому что мы считали, что началось в Праге, потом будет в Варшаве, потом будет у нас. Мы очень хотели этого, ждали этого. Что особенно привлекало – это мирный характер перемен. Если рассказывают правду, то это ведь хорошо. Ну что делать, если такая была правда, если она неприятная коммунистам. Особенно, что мы ценили – это свободу слова, которая сразу проявилась в Чехословакии. Я помню газету одну, просто сейчас помню, она у меня перед глазами стоит, там была карикатура очень смешная: такое красивое античного типа здание с колоннами, около этого здания стоит человек в пожарной каске и со шлангом в руках, поливает это здание водой. У этого человека густые брови – это Брежнев. А ему человек говорит: так ведь не горит. А он продолжает, как будто пожар тушит.


Конечно, обсуждали, говорили: а советские ведь могут ввести войска, в Венгрию ввели в свое время войска и в Прагу могут ввести. Что тогда? Надо сказать, я не знаю, как большинство людей, я не верила, что введут войска. Хотя я знала наше правительство, наш режим, который на все способен. Я думала, что хотя бы здравого смысла хватит не вводить войска.


Я помню, в июне месяце случайно встретилась с одним парнем, чешским аспирантом, который учился в Москве. Он незадолго до этого съездил домой на каникулы. Мы с ним разговаривали, что там происходит. Он мне говорит: «Я побывал сейчас в Праге, и я теперь не понимаю, как мы могли до этого жить и как мы будем после этого жить, если это задушат». Говорит: «Я совершенно не понимаю, как это возможно. Я вернулся сюда, чувствую, что я задыхаюсь». И опять разговоры - введут войска или не введут войска. Я ему сказала: я думаю, что не введут войска. Должны же они понимать, что если введут войска, это будет значить конец мирового коммунистического движения во всем мире. И вы знаете, он что сказал: «Тогда пусть введут войска». На меня произвело очень сильное впечатление.


Совещание в Черне-над-Тисой поставило все точки над i, показало, что готовится вторжение. И тогда среди друзей началось обсуждение: а если это случиться, что тогда мы должны делать? Мы уже заявили себя как оппозиция нравственная внутри страны. Арестовали человека по политическому выступлению, мы выступали с протестом. Но это же события несравнимые: одного арестовали, а тут целую страну репрессируют нашим именем. И тогда стало появляться слово «демонстрация». Я очень любила Чехословакию, знала чешский язык и полюбила в особенности в 68 году, когда началась «пражская весна», я увидела, что это страна, что народ живой. И я думала: ведь чехи навсегда станут врагами России - это будет вражда. И нужно, чтобы чехи знали, что не все, не вся страна против Чехословакии, не вся страна за ввод войск. А тут начались в стране митинги такие, официально организованные, где нужно было голосовать и говорить: весь советский народ как один поддерживает политику партии и правительства. Но я считала, что нужно сказать, что не весь. Если не я, то есть такие. Но каждый человек, который стоит с акцией протеста, поймет, что есть еще люди, и тогда добрые отношения между народами могут сохраниться. Вот это был мотив, который был за еще до ввода войск. Поэтому когда среди моих друзей стало порхать слово «демонстрация», я подумала, что я в ней приму участие, если случится такая необходимость.


21 августа рано утром раздался телефонный звонок, звонила Наташа Горбаневская, она сказала: советские танки в Праге. Вы знаете, как будто ударили дубиной по голове. Хотя в общем такая вероятность предполагалась, но факт этот производит впечатление шока, вызвал шок. Главное, что для меня было так. Мне было тогда сорок лет. Слова «советские танки в Праге» мне напомнили военное время, когда фашистские танки в Праге, для меня это соединилось в одну формулу - немецкие танки в Праге, советские танки в Праге. Я знала, что советский режим есть вариант фашистского режима, немецкого режима. А тут они просто соединились в одно, уже не могло быть вопросов, участвовать в демонстрации или нет.


Демонстрация, вопрос - где. Это была Наташина идея – на Красной площади. Когда? В 12 часов дня. Кто пойдет - этого не обсуждали, кто захочет, тот и пойдет, кто не захочет, тот не пойдет, кто не сможет, тот не будет, никакой обязательности не было. Это не была договоренность – я, ты. Лозунги кто будет писать, тоже не договаривались, и что будет написано на лозунгах, тоже не договаривались. Но в 12 часов дня на Красной площади у Лобного места. Почему обсуждалось Лобное место? Потому что мы точно знали, что там нет движения общественного транспорта, а воскресенье, потому что народ будет. Несколько дней нам нужно было для того, чтобы подготовиться хоть как-то к этой демонстрации. Все ушли к себе домой. Кто-то начал писать лозунги. Тогда возникает вопрос: к чему нам быть готовыми? Мы знали статью, по которой нас будут судить –190, по которой санкция до трех лет заключения. Я по глупости своей считала, что по три года дадут всем участникам демонстрации. Те из нашей компании, кто был поумнее, знал, что не дадут одинаково, что будут некоторые различия, кому-то больше, кому-то меньше. Дальше я должна сделать следующее: будет обыск, значит нужно подготовить дом к обыску, убрать все лишнее. Но я этого сделать не успела просто. Мне еще нужно было написать записки, условно говоря, прощальные перед долгой разлукой, и родителям. Я написала, что я прошу у них прощения, что я их оставляю, я не могу поступить иначе. Я была рада, что сына нет в Москве, потому что он бы тоже пошел. Мне было бы сложно его удержать от этого. А тут его не было. И еще одну задачу я взяла на себя сама: хорошо, мы выйдем на демонстрацию, никто об этом не узнает, тогда цель не достигнута. Чтобы в Чехословакии знали, что в России у них есть друзья, что не все поддерживают акцию. Значит нужно было сделать так, чтобы эта акция стала известна. Кому же сказать? Иностранным корреспондентам, с которыми я была знакома.


25 мы подошли к Лобному месту, я приехала немножко заранее, там я встретилась с Павлом Литвиновым на Красной площади, он тоже обычно опаздывает и тоже приехал заранее. Так прогуливались, к нам присоединился Костя Бабицкий. Шли по площади, но еще не подходя к Лобному месту. Ровно в 12 еще, часы не начали 12 бить, появилась Наташа Горбаневская с коляской, у нее грудной ребенок, она с ним пришла. Мы пошли к Лобному месту. Почему Лобное место? Потому что по Красной площади не было движения автотранспорта и нас нельзя было обвинить в нарушении уличного движения, хотя нас все равно в этом обвинили, но это было явно фальшивое обвинение потом. И мы сели там на парапет около памятника Минину и Пожарскому и подняли плакаты. За спиной у меня был Виктор Файнберг. Мы сидели, они стояли сзади. Они просто нас, меня и Наташу Горбаневскую, заслонили, чтобы на нас не напали сзади. И пришли люди, про которых я даже думать не думала, что они будут на демонстрации, которые просто услышали, что будет демонстрация, узнали от кого-то и пришли. Это были Таня Баева и Вадим Долоне. Они не участвовали в обсуждении, они узнали, что будет, и пришли. Мы подняли плакаты, через три минуты у нас их в руках не было. Тут же моментально со всех сторон с площади к нам подбежали люди и выхватили из рук плакаты. Было очень обидно. Вы знаете, я бы хоть покрепче держала, но все равно бы вырвали. Но тогда было неприятно, как будто не вырвали, а вынули из рук. А мы остались сидеть, не ушли. Мы сидим, перед нами выросла сразу стенка посторонних людей, в основном посторонних. У этих людей, которые огородили нас стеной, были у всех одинаковые ботинки и на всех одинаковые, хорошо отглаженные брюки. Но еще увидела в толпе знакомых мне людей, которые тоже знали о демонстрации и которые пришли для того, чтобы потом, когда нас будут судить, это всем было ясно, что будет суд, быть свидетелями, что мы не нарушали порядок, что мы не хулиганили.

XS
SM
MD
LG