Ссылки для упрощенного доступа

logo-print

Новые Хлестаковы



Борис Парамонов: В России появился новый политический гуру – профессор Игорь Панарин, бывший аналитик КГБ, ныне декан Дипломатической академии при Министерстве иностранных дел, то есть наставник будущих российских дипломатов.


Вот отзыв о нем в одном из российских медиа-органов:



Диктор: «Уже десять лет российский ученый Игорь Панарин предсказывает распад США в 2010 г. Он признает, что большую часть этого времени немногие всерьез воспринимали его утверждение о том, что экономический и моральный коллапсы вызовут в США гражданскую войну и приведут к их распаду. Теперь он нашел себе благодарную аудиторию – российские государственные СМИ.


В последние недели у него дважды в день берут интервью по поводу его предсказаний. «Это рекорд, - говорит Панарин. – Но я думаю, что внимание будет только усиливаться».


Но именно его мрачные прогнозы звучат как музыка для Кремля, который в последнее время обвиняет Вашингтон во всех грехах – от нестабильности на Ближнем Востоке до глобального финансового кризиса. Кроме того, взгляды Панарина в полной мере соответствуют продвигаемым Кремлем идеям о том, что после слабости 1990-х годов, когда многие опасались экономического и политического банкротства страны, Россия вновь занимает достойное место на мировой арене».



Борис Парамонов: Недавно о Панарине появилась статья в одной из самых престижных газет мира –«Уолл-стрит Джорнэл». Были пересказаны его пророчества о распаде США на шесть различных стран, одна из которых попадет под контроль Мексики, вторая – Колумбии и так далее; воспроизводить эти сонные видения в полноте не имеет смысла. Статья «Уолл-стрит Джорнэл» о Панарине воздержалась от каких-либо комментариев, - они и не требуются, этот курьез достаточно просто воспроизвести. Сам же Панарин в одном интервью с гордостью говорил, что о нем начинает писать мировая пресса.


Панарин, при всей его необычности, - отнюдь не единичное явление в постсоветском мире. Можно говорить о типе таких людей, сформировавшемся еще в СССР. Это тип специалиста, подчас достаточно образованного, не обладающего, однако, не только стандартами культурного миропонимания, но и элементарным здравым смыслом. Второй такой, вроде Панарина, человек в сегодняшней России – Александр Дугин, самозванный евразиец, считающий себя геополитиком. Я много о нем говорил в своих программах, толкуя его как курьез и природного маргинала, но оказалось, что он сейчас занимает какую-то вполне официальную должность при нынешних властях, - так что дело отнюдь не ограничилось издававшимся им когда-то журналом «Милый ангел» с портретом Проханова в одних трусах.


Об одном если не таком, то в чем-то схожем человеке однажды написал в мемуарных набросках покойный Е.Г.Эткинд. Он вспоминал своего учителя академика А.А.Смирнова, у которого учился мастерству переводов с французского. После войны Смирнов не мог уже работать в полную меру, и ему потребовался секретарь. Он предложил эту работу Эткинду, но тот отказался, потому что и сам был очень загружен, но он нашел Смирнову секретаря из своих бывших студентов – Юрия Борисовича Корнеева. Тот потряс Эткинда на экзамене: простоватый с виду парнишка в выцветшей солдатской гимнастерке на экзамене по французской литературе взял билет и спросил: Разрешите говорить без подготовки? – Пожалуйста. – Разрешите говорить по-французски? И вчерашний солдат произнес великолепный монолог о поэзии Ронсара на чистейшем французском языке.


- Где вы так научились французскому? – спросил у него после экзамена Эткинд. – В специальной школе при Комитете государственной безопасности, - ответил Корнеев, не моргнув глазом.


Корнеев сделал большую карьеру, исполнил массу высококачественных переводов с нескольких языков, но при этом был и оставался типичным совком – был, например, секретарем парторганизации ленинградского отделения союза советских писателей. Он и партийному начальству нравился за мужиковатость, и иностранцам импонировал своими языковыми познаниями.


Е.Г.Эткинд сравнивает двух представителей творческой интеллигенции – досоветской и советской – и разницу между Смирновым и Корнеевым определяет словами: первый был рыцарь культуры, второй – ее конквистадор. Смирнов уважал Корнеева и был удовлетворен его работой, но в разговорах с Эткиндом называл его «Ваш эсэсовец».



Диктор: «Корнеев был загадочной личностью, - пишет в заключение Эткинд. – Многое в нем оставалось непонятным. Он оказался наследником Смирнова – во многом он продолжал деятельность своего патрона. Но как он отличался от Смирнова! Тем, что получил языковое образование в спецшколе КГБ – и не стеснялся этого; тем, что делал свою литературную карьеру, двигаясь как танк, тем, что с успехом мог быть партийным секретарем. Там, где у Смирнова была целостность мировой культуры, у Корнеева была целостность блестяще одаренной личности, которая с нескрываемым цинизмом презирает вся и всё вокруг».



Борис Парамонов: Конечно, разница между Корнеевым, с одной стороны, и Панариным и Дугиным, с другой, существенна. Корнеев при всем своем конквистадорстве был специалист и работал по специальности, он не лез не в свои сани. Можно ли назвать корректными специалистами Панарина и Дугина, при том, что Дугин – человек знающий? Безусловно, нет. Панарин и Дугин – фантазеры, причем не безвредные, учитывая, что один готовит будущих дипломатов, а другой подает экспертные советы на каких-то верхах. Тип Панарина и Дугина - даже и не советский, он укоренен гораздо глубже. Это – Хлестаков, патологический враль. Но это патология отнюдь не персональная, почему мы и говорим о типе. Хлестаков обладает социальными корнями и даже определенными историческим параллелями. На эту тему есть обстоятельная работа Ю.М.Лотмана «К вопросу о Хлестакове».


Лотман ставит в связь с Хлестаковым двух человек, принадлежавших, казалось бы, к диаметрально противоположным типам. Это авантюрист Роман Меддокс и декабрист Дмитрий Завалишин. О первом говорить нам ни к чему, но отнесение в хлестаковский контекст декабриста заслуживает всяческого внимания. Завалишин был среди прочего энциклопедически образованным человеком, но это отнюдь не помешало ему быть вралем. В своих мемуарах он приписал себе несуществующие заслуги и обстоятельства, нагородил Монбланы лжи, утверждал, например, что это он, двадцатилетний мичман, организовал и чуть ли не руководил экспедицией адмирала Лазарева – первым русским кругосветным плаванием. Лотман и объясняет, каким образом блестящий и по всем принятым характеристикам передовой человек мог обернуться такой гранью, - каковы общественные условия такой, так сказать, самореализации. Он пишет:



Диктор: «Хлестаковщина, осуществляя паразитирование на какой-либо высокоразвитой культуре, которую она упрощает, нуждается в особой среде (…) хлестаковщина подразумевает наличие деспотической власти. Хлестаков и городничий, Меддокс и Николай Павлович (или Бенкендорф) – не антагонисты, не обманщики и обманутые, а неразделимая пара (…) Только в обстановке самодержавного произвола, ломающего даже нормы собственной государственной «регулярности», создается атмосфера зыбкости и в то же время мнимо безграничных возможностей, которая питает безграничное честолюбие хлестаковых (…)Тупица и авантюрист делались двумя лицами николаевской государственности. Однако, привлекая авантюриста на службу, николаевская бюрократия сама делалась слугой своего слуги. Она вовлекалась в тот же круг прожектерства. Как хлестаковщина представляла концентрацию черт эпохи в человеке, так же в свою очередь и она, во встречном движении, поднимаясь снизу до государственных вершин, формировала облик времени».



Борис Парамонов: Понятно, что Лотман в советское время, при официально существовавшем культе декабристов, затушевал тему Завалишина и выдвинул тему авантюриста Меддокса. Но читателю не составляет труда понять, что декабризм в целом может быть отнесен к типу мечтательных проектов. Ведь неспроста в досоветское время неоднократно подчеркивалась связь декабризма с репетиловщиной.


Конечно, декабризм не может быть назван злокачественной ложью, это, если хотите, «бессмысленное мечтание». Но это вина власти, что любое благое намерение ее подданных обретает свойство беспочвенности. А истина в том, что беспочвенной в такой ситуации делается сама власть. Если она не хочет Завалишина, то появляется Меддокс. Если она не дает хода настоящим знатокам, то появляются Дугин и Панарин.


Самое тяжелое в том, что в практике российской власти наличествует не только обман, но и самообман. Культивируется приятная ложь о «России, поднимающейся с колен». Начать с того, что на колени ее никто не ставил, она сама обрушилась после 70 лет коммунизма. Никакая «информационная война, выигранная Западом» (излюбленная мысль Панарина), не была тому причиной. Самообман коммунизма продолжается в новых формах, сейчас это миф о «великой энергетической державе». Он на наших глазах кончается. Встать с колен не значит разбить Саакашвили; сейчас и обнаружится, что враги России – не НАТО, а неспособность, обладая невиданными ранее валютными запасами, построить правильную экономику. И не надо кивать на тот же Запад, говоря, что там кризис, что это оттуда он принесен в Россию. Запад, надо полагать, с кризисом справится, и США в 2010 году не распадутся, как предрекает Панарин. А вот просуществует ли нынешний режим, скажем, до 2020 года, уже задают вопросы и в самой России – и задают его настоящие эксперты, а не самозванцы вроде Панарина и Дугина.
XS
SM
MD
LG