https://www.svoboda.org Радио Свободная Европа/Радио Свобода - это частная некоммерческая информационная служба, финансируемая Конгрессом США, осуществляющая вещание на страны Восточной и Юго-Восточной Европы, Кавказа, Центральной Азии и Ближнего Востока и на Россию. https://www.svoboda.org/Content/responsive/RFE/ru-RU/img/logo.png https://www.svoboda.org ru Радио Свобода © 2026 RFE/RL, Inc. | Все права защищены. 60 Sun, 19 Apr 2026 15:51:02 +0300 Радио Свобода svobodanews.ru@gmail.com Чешский композитор, музыкальный теоретик и педагог Милош Штедронь – международный авторитет в области современной классической музыки и истории музыкальной классики, крупнейший европейский специалист по творчеству Леоша Яначека. Корреспондент "Свободы" обратился к помощи Штедроня, чтобы лучше разобраться в иерархии музыкальной классики и происхождении музыкальных смыслов, а также получить ответ на главный проклятый вопрос чешского музыковедения. Штедронь рассказывает о генезисе национальной классики, размышляет о вневременном яначековском феномене, вспоминает, как сочинял первую чехословацкую зонг-оперу и маленький концерт для овец. Милошу Штедроню 84 года, на нем модные джинсы-багги и темно-синий свитер Pierre Cardin в обтяжку. Он легко поднимается по крутой лестнице, приглашая гостей в дом с огромной библиотекой. Интервью мы записываем в комнате у старинного книжного шкафа, содержимое которого целиком посвящено жизни и делу композитора Яначека. – Милош, куда на европейском культурном горизонте вы поместили бы чешскую музыку? Чешская классическая музыка –это самостоятельная творческая школа, или влияние немецких и итальянских композиторов было для нее определяющим? – Чешская музыкальная школа начала складываться на переломе XVIII и XIX столетий, подобно немецкой, когда стала осознаваться принадлежность к чешской нации. В Италии случилось по-другому, поскольку там веками развивалась мощнейшая общекультурная традиция. А в Праге и Брно до начала XIX века большой музыки попросту не было, разве что иногда дворяне приглашали на пару месяцев на гастроли итальянскую труппу. Если город посещал императорский двор, то с придворными обычно приезжал и театр, но такие события можно было пересчитать по пальцам одной руки. В Брно (а этот город ближе к Вене) первое театральное здание, Reduta, открылось для концертов в 1737 году, первую оперу там дали через три десятилетия. В Праге премьерный спектакль в постоянном театральном здании прошел в 1783-м. В общем, тот, кто хотел что-то в музыке значить, должен был уезжать – в столицу австрийской монархии Вену, в Париж, в Мюнхен, на север Германии. Не могу сказать, что эти чешские эмигранты стали прямо-таки европейской музыкальной элитой самого высокого разряда, они скорее были персонажами категории 1Б, но за тогдашней Богемией прочно закрепилась репутация родины прекрасных инструменталистов. Некоторые из них добрались до высот ведущих композиторов своей эпохи: братья Бенда, Ян Вацлав Стамиц, Антонин Рейха, Ян Ладислав Дусик, Ян Вацлав Гуго Воржишек и другие. Отдельная история вышла с Россией. В Германии была серьезная конкуренция, поэтому туда ехали только самые амбициозные и талантливые, а в Россию отправлялись музыканты и первой, и второй, и третьей, и четвертой категорий. Чехи активно работали в России, прославились, например, тем, что умудрялись собирать ансамбли даже из крепостных крестьян, которых никто не обучал нотной грамоте. Среди уехавших в Россию чешских музыкантов встречались и выдающиеся фигуры, например, композитор Эрнст Ванжура (Арношт Ванчура), служивший при дворе Екатерины Великой и сочинивший три симфонии, для одной императрица даже написала либретто на сюжеты русских сказок. В тот же период в Санкт-Петербурге, проездом через Париж, основался фаготист и композитор Антон Буллант (Антуан Бюлен), автор десятка опер; его опера "Сбитенщик" пользовалась невероятным успехом и продержалась в репертуаре чуть ли не до появления Михаила Глинки. Но главным чешским музыкальным эмигрантом в Роccии, уже много позже, стал Эдуард Направник, почти полвека, до 1916 года, занимавший пост первого дирижера Мариинского театра. Он продирижировал больше трех тысяч оперных представлений, фактически всю нынешнюю русскую и европейскую классику, сам писал оперы, одна ("Дубровский") вышла удачной. Направнику принадлежит немалая заслуга в постановке многих опер, включая "Бориса Годунова" Модеста Мусоргского в 1874 году, а это вообще русская опера опер! Милош Штедронь родился в 1942 году в Брно в семье с долгими музыкальными традициями. Всю жизнь прожил в Моравии. Человек многогранных дарований: сочиняет музыку десятка жанров, преподает, пишет музыковедческие тексты. Автор множества концептуальных сочинений, в которых авангард сочетается со славянским фольклором, мотивами эпох барокко и маньеризма, автор музыки к десяткам фильмов и спектаклей. Среди произведений Штедроня, например, "Веселые сцены для смычков" (1980) – многожанровая транспозиция чешской народной песни "Красавица Кача жала траву"; в этом 11-минутном сочинении героиня встречается с композиторами разных эпох, автор последовательно экспериментирует с музыкой барокко, танго, вальсом, рок-н-роллом, додекафонической техникой. Некоторые работы Штедроня интерпретируют русские художественные традиции; он автор секвенции на смерть Дмитрия Шостаковича (1975), "Панихиды по Пастернаку" с фрагментами стихов из "Доктора Живаго" (1969). Самое новое произведение Штедроня – существующая пока только в партитуре 40-минутная опера Gaf, оркестровые размышления на темы пьесы екатеринбургского драматурга Олега Богаева "Я убил царя". – К тому времени чешская национальная музыкальная школа уже сложилась? – Решающую роль в этом отношении сыграли события 1848 года, "весна народов", и пробуждение чешского национального сознания. К 1880 году никто уже не сомневался в том, что Прага - чешский город по языку и населению. Последний наш "великий эмигрант" – это Бедржих Сметана, который вернулся в Чехию из Швеции в начале 1860-х в уверенности, что должен стать именно чешским композитором. В этом, кстати, его личная трагедия: он был выдающимся творцом, но в Праге тогда не было таких условий для творчества, как в Мюнхене или в Париже. Чехия и чешская музыка от возвращения Сметаны, думаю, выиграли, а сам Сметана проиграл. Антонину Дворжаку повезло больше: он попал в Англию не как музыкальный эмигрант, но обратил на себя внимание во время гастролей, запустил международную карьеру, а потом все решил его успех в США. Чешская музыкальная школа возникла, как слияние двух антиподов: один композитор был тесно связан с оперным искусством, другой был суперинструменталистом. Наша музыкальная школа не затерялась в Европе, рядом с немецкой и итальянской. Чешская школа, например, очевидно сильнее польской, пусть даже у поляков есть великолепный Станислав Монюшко. Сметана – первоклассный композитор, хотя его "Проданная невеста" в XIX веке представляла собой вариацию "Женитьбы Фигаро". В силу требований времени интерес к музыке подогревался в третьей трети XIX века новым интересом к чешской истории, появилась патриотическая опера "Либуше". Сметана и Дворжак композиторы высокого европейского уровня, Сметана – последнего этапа своего творчества (в операх "Проданная невеста", "Далибор", "Либуше", "Чертова стена", а также в симфоническом цикле "Моя родина", это уникальное явление в истории музыки), а Дворжак –вообще (и симфониями, и окнфертами, и камерным творчеством, и оперой "Русылка", как и двумя циклами "Славянских танцев"). – Почему на главный проклятый вопрос из истории чешской музыки – кто лучше, Сметана или Дворжак? – вы отвечаете: Леош Яначек? Ему посвящена ваша диссертация, о Яначеке вы написали не менее 60 текстов, всячески интерпретировали его творчество, даже обрабатывали фрагменты его незаконченных произведений. Я знаю, что семья ваших родителей дружила с Людвиком Кундерой, ассистентом Яначека и отцом знаменитого чешско-французского писателя. Читал я и тексты Милана Кундеры "Мой Яначек" о том, что этот композитор недооценен, и если судить по силе дарования, то именно он якобы определил мировую музыку XX века. – Яначек не лучше других, просто он сам другой. Он родился в 1854 году, через 30 лет после Сметаны и на 13 лет позже Дворжака, он стоит на границе музыки модерна. Яначек двойственен: до своих 33 лет он по сути региональный композитор, каких было немало. Потом его отыскал моравский фольклорист и филолог Франтишек Бартош и зазвал заняться записями и кодификацией народной музыки. Бартош рассудил так: Яначек хорошо образован, у него органная выучка, он самолюбив и энергичен, родом из сельской Моравии, в общем, идеальный кандидат для сбора народных песен. Расчет оказался верным: Яначек втянулся в процесс так, что едва ли не десять лет практически не писал свою музыку, путешествовал по моравским деревням, общался с крестьянами и записывал их фольклор, обрабатывал и интерпретировал народные мелодии. Только после сорока лет он занялся оперным творчеством. Первые две оперы – "Шарка" и "Начало романа" – ему не особенно удались, ну а потом пришло время "Енуфы". Композитор опирался на опыт новой чешской литературы, тогда уже писал Ян Неруда. Яначек экспериментировал с натурализмом, "правдой жизни", появились вначале пьеса, а потом либретто Габриэлы Прейссовой, и вот все сложилось – "Енуфа" в брненском театре в 1904-м, а в 1916-м в Праге произвела впечатление разорвавшейся бомбы: драма из сельской жизни без прикрас, то, что требовала эпоха. Вот это творческий цикл! Яначек сочинял оперу шесть или семь лет, потом полтора десятилетия дожидался постановки в столице, ведь в Вене "Енуфу" представили зрителям только в 1918-м. Композитор наконец стал общенемецкой, потом европейской, а потом и американской знаменитостью. Умер Яначек в 1928 году, в 1960-е-1980-е театральный мир пережил мощный ривайвал его музыки, и сейчас он 16-й в списке самых исполняемых в мире композиторов. Первый, естественно, Верди, за ним Доницетти и Россини, но за Яначеком – и Бетховен, и Гендель, и Дворжак, и Пуччини, а Сметаны вообще нет в первых десятках имен этого списка. Бедржих Сметана, Антонин Дворжак и Леош Яначек считаются главными божествами в пантеоне чешской классической музыки. Сметана (1824-1884) – основоположник национальной композиторской школы, автор первой целиком написанной на чешском языке оперы "Брандебуржцы в Чехии", исторических опер "Либуше" и "Далибор", патриотического цикла симфонических поэм "Моя родина". Композитор-романтик Дворжак (1841-1904) также активно интерпретировал мотивы народной музыки ("Славянские танцы"), добился успеха за рубежом, всемирно известна его симфония "Из Нового света". Модернист Яначек (1854-1928), громкая мировая слава к которому пришла посмертно, был вдохновлен моравским народным творчеством ("Лашские танцы", "Ганацкие танцы"), активно перерабатывал произведения русской литературы (рапсодия "Тарас Бульба", оперы "Катя Кабанова", "Записки из мертвого дома", струнный квартет по мотивам "Крейцеровой сонаты"). – То есть Яначек в мире популярнее и Дворжака, и Сметаны? – Из произведений Сметаны в мире регулярно исполняют только одну оперу, это "Проданная невеста", а из репертуара Яначека на сценах постоянно четыре-пять – и "Енуфа", и "Лисичка-плутовка", и "Средство Макропулоса", и "Катя Кабанова". Я с Миланом Кундерой – он кстати был моим соседом, жил тут неподалеку на улице Пуркине – согласен: для таланта уровня Яначека этого еще недостаточно! Его операм повезло в том смысле, что в 1960-е годы и после их отбирали к исполнению несколько знаменитых дирижеров, австралиец Чарльз Маккеррас и француз Пьер Булез, например. Его оперы ставили не только в Европе, но и в "Метрополитен-опере", где дирижирует канадец Янник Незе-Сеген. Есть теория, что на репертуарную политику этого театра в Нью-Йорке влияет группа предпринимателей, в основном меценатов-евреев, которые не допускают, чтобы на Мет-сцене преобладал супермодерн. Не знаю, так ли это, но в ежегодной программе спектаклей "Метрополитен" всегда три вполне традиционных оперы, да еще одна полумодернистская. Яначек как раз подходит. – Вы это к тому, что в судьбе композитора, в том числе посмертной, большую роль играют и удача, и личные пристрастия дирижеров, и конъюнктура? – Понятно, что одному дирижеру может понравиться то, что не нравится другому, но все-таки главное – качество музыки. Оперы Яначека – среди лучшего написанного в XX веке. Расцвет оперного творчества Яначека пришелся на 1920-е годы, он удивительно точно попал в это время с его вибрирующими стилем и духом. Это уже практически начало мюзиклов. Там вот какой контекст: премьера "Трехгрошовой оперы" Брехта с ее зонгами состоялась в 1928-м, потом популярность пришла к Паулю Хиндемиту и Альбану Бергу, а там уже и Прокофьев, и Шостакович с "Леди Макбет Мценского уезда"... – Теперь самый подходящий момент спросить о вашей собственной зонг-опере. Знаменитым, даже модным композитором вас сделала музыка к спектаклю "Баллада о бандите" брненского театра "Гусь на поводке". Музыкальный спектакль, премьера которого состоялась более полувека назад, до сих пор популярен в Чехии. Предположу, что именно эта работа оказалась главным для вас приближением к массовой культуре. Где на шкале ваших достижений находится "Баллада о бандите"? "Гусь на поводке" (Husa na provázku) – чешский театр из города Брно. Основан в 1967 году, известен сценическими авангардистскими экспериментами, после поражения "Пражской весны" считался одним из центров интеллектуального сопротивления коммунистическому режиму в ЧССР. Название труппы заимствовано у пьесы брненского драматурга и поэта Иржи Магена (1882-1939), видной фигуры межвоенного художественного авангарда. С театром сотрудничали несколько поколений выдающихся чешских и словацких деятелей культуры, в частности, певица Ива Биттова, актеры Мирослав Донутил и Болеслав Поливка, драматург Петр Ослзлы. Ключевыми фигурами этого поначалу любительского театра были молодые режиссеры Зденек Поспишил, Петер Шерхауфер, Эва Талска. Композитор Штедронь написал музыку к более чем 30 спектаклям театра. Самым знаменитым из них стала "Баллада о бандите" (Balada pro banditu) – поставленный в 1975 году мюзикл, вольная адаптация драматургом Миланом Угде книги Ивана Ольбрахта "Разбойник Никола Шугай" (1933). Ольбрахт в социалистическом духе интерпретировал превратившуюся в романтическую легенду закарпатскую историю о благородном разбойнике с большой дороги. В начале 1920-х годов (нынешняя Закарпатская область Украины входила в состав межвоенной Чехословакии) Шугай якобы грабил богатых, чтобы отдавать бедным; есть в его истории и роковая любовь. В конце концов главаря шайки, за которым охотятся чехословацкие полицейские, убивает подосланный злодеями предатель. Поскольку власти ЧССР преследовали Угде за правозащитную деятельность, его имя отсутствовало на афишах. В 1978 году спектакль успешно экранизировал режиссер Владимир Сис, в жанре хиппистской зонг-оперы; и фильм, и звуковая дорожка считаются в Чехии культовыми. Спектакль выдержал несколько адаптаций и не сходит со сцены. Самая новая, 2021 года, постановка – в пражском Театре на Виноградах – неизменно идет с аншлагом. – Я совершенно не ожидал такого успеха. Это была всего лишь одна из музыкальных постановок политической эпохи нормализации, наступившей после советского вторжения. Меня тогда уже исключили из Союза композиторов, поскольку в Чехословакии выковывали "настоящую ленинскую интеллигенцию", к которой я не относился. Запрещенный драматург и мой друг Милан Угде писал либретто инкогнито, даже я не знал, что это его работа. Но "Гусь на поводке", небольшая труппа, всего-то 10-12 молодых актеров, пытался работать свободно, при театре состояли три безумных молодых режиссера. Да, мы ощущали себя совершенно свободными, театр этот был скорее не театром, а творческой коммуной. Предложение о сотрудничестве я получил осенью 1974 года (кажется, в октябре), сочинял в день по одному зонгу, приходил в театр, там мою новую мелодию разучивал маленький ансамбль. Половина актеров не разбирала нот, но работали мы старательно. Не знаю, почему коммунисты допустили зонг-оперу к постановке, может, решили доказать, что и у нас существует свободный экспериментальный театр. Большой удачей оказалось то, что на главную роль Эржики отыскалась 16-17-летняя Ива Биттова, с той поры и посейчас – звезда независимой чешской музыки... Прошла премьера в Брно, потом мы поехали со спектаклем в Югославию, потом в Щвейцарию, по тем временам совершенно великие гастроли. Еще через пару лет вышел фильм, спектакль ставил один театр за другим, сейчас его в Праге играют на Виноградах... Трейлер спектакля "Баллада о бандите" пражского Театра на Виноградах – Как вам удалось соединить мотивы чешской и украинской народной музыки, откуда вам были известны закарпатские песенные традиции? – У нас работал в 1970-е годы украинский этнограф Владимир Гошовский, он пытался применять компьютерные методы в анализе народной музыки, даже дисциплину специальную придумал – компьютерная этномузыкология. Гошовский досконально разбирался в музыке славян, составил специальную компьютерную программу, мы с ним плотно общались, и у меня оказалось по крайне мере полсотни композиций для прослушивания. Вообще между чешской и украинской музыкой есть связь, наши музыканты и дирижеры в австро-венгерское время работали и в Лемберге-Львове, и в Черновцах. Какие-то корни в любом случае общие. Когда-то, кстати, ходила смешная теория, что славянская музыка возникла где-то в Пинских болотах на территории современных Беларуси и Украины. Ну и у меня были строгие условия: в театральном ансамбле всего три-четыре человека, музыка должна была быть простой, как в спектакле для детей или как у деревенского оркестра. Да, я написал тысячу разных вещей за свою жизнь, но такого успеха именно от "Баллады о бандите" не ждал. – Вы и впрямь очень плодовитый композитор, автор сотен произведений: сочиняете оперы, оркестровую и камерную музыку, музыку для вокала, для народных инструментов, для театра и кино, электронную музыку, пишете симфонические фрески, кантаты, органную музыку, композиции для отдельных музыкальных инструментов (флейта, гитара, ударные, смычковые, лютня). И вот в 1974 году (замечу, за три года до выхода знаменитого альбома Animals группы Pink Floyd) вы сочинили авангардистский "Маленький концерт для овец", в котором звучат голоса животных. Скажите, овцы ваш маленький концерт слышали? – Мы придумали эту вещицу вместе с Арноштем Паршем, был у меня такой приятель-композитор. Написали для Оркестра народных инструментов Брненского радио примерно 10-минутную барочную сюиту в четырех фразах, в двух из которых блеяла овца. Овцу мы записывали на ветеринарном факультете. Смешно получилось: животное нам вытянули из целого стада, овца долго отказывалась блеять, так что пришлось потом технически повторять одни и те же звуки. Но в итоге получился маленький концерт для овцы, овца все-таки пела: бе-бе-бе-бе... – Я для себя так определил вашу манеру работы: это смысловая музыка, погруженная в точный общекультурный контекст. Не просто кантата си бемоль мажор, но произведение, привязанное к культурному феномену или литературному произведению, к конкретному имени, скажем, к поэзии брненца Яна Скацела или, как в опере "Хамелеон", к фигуре французского министра полиции Жозефа Фуше. Вообще, как мне кажется, вы во многом отталкиваетесь от интерпретации личности. Так ли это и если так, то почему? – Музыка, по сути своей, метаязык. Вспомню мотто из книги чешского музыковеда Владимира Карбусицкого, с которым я много общался после его возвращения из западной эмиграции в 1990-е годы: "Музыку слушают многие, но слышат только некоторые". Смыслы музыки не каждому дано распознать. Вспомню один исторический анекдот, письмо Моцарта своему отцу 1787 года, когда композитор находился в зените славы в Праге после премьеры "Дона Жуана". Моцарт писал о своей "Музыкальной шутке", Ein musikalischer Spaß: "Тебе понравится, ты распознаешь по крайней мере 35 знакомых ситуаций". Я анализировал эту композицию, различил 10 или 12 смысловых интонаций, не больше, многие юмористические ноты спустя два с лишним века не слышатся. Музыка – особый язык, который для каждого поколения, для каждого человека звучит по-разному. Но, на мой взгляд, последнее музыкальное направление, располагавшее таким развитым языком – джаз, это последняя музыкальная культура, у которой есть своя смысловая история. - Однажды, отвечая на вопрос журналиста, вы рассуждали о рок- и поп-музыке, говорили о ней как о явлении глобальной коммерческой культуры – не то чтобы с раздражением, но без одобрения. Вам кажется, у рока своего развитого смыслового языка нет? – У рока – уже нет, особенно по сравнению с тем, что было раньше. Кундера как-то сказал (не то чтобы я считал Кундеру пророком, но тут он удачно подобрал слова): "Когда я слышу хэви-метал, у меня возникает ощущение, что это стук сердца на пути к смерти". Среди рокеров встречаются великие музыканты вроде Фредди Меркьюри, но таких единицы. Верна шутка: джазист способен исполнить 10 тысяч комбинаций для 30 слушателей, а рок-музыкант исполняет три комбинации для 10 тысяч человек. Рок – всего лишь ритм. Конечно, и музыка, которую мы сейчас называем серьезной, была до поры до времени довольно простой, поскольку служила только сопровождением к литургическому вокалу. Перелом наступил в эпоху Вивальди, а в XIX веке в инструментальное творчество мощно вмешались литературные и исторические смыслы, получила развитие программная музыка. Теперь, если говорить о смысловой стороне, в музыкальном мире, увы, царит хаос, вызванный прежде всего информационной революцией и развитием интернета, – рассказал в интервью радио Свобода чешский композитор и музыковед Милош Штедронь. Один из отделов библиотеки Милоша Штедроня – стеллаж компакт-дисков с записями классической музыки, шириною в несколько метров, от пола до четырехметрового потолка. Когда мы прощались, я выразил восхищение. Милош указал на крайнюю правую секцию, шутливо очертил рукой башню из дисков высотой примерно в человеческий рост и пояснил: "Вот это – я". Автор благодарит Ивану Ричлову за помощь в организации материала https://www.svoboda.org/a/zvuki-i-smysly-mu-milosha-shtedronya/33716881.html https://www.svoboda.org/a/zvuki-i-smysly-mu-milosha-shtedronya/33716881.html Sun, 29 Mar 2026 17:38:10 +0300 ИнтервьюКультурный дневникКультура 2025-й (предполагаю я, сочиняя этот скромный текст) почти наверняка останется в коллективной памяти очередным звеном в цепочке сменяющих друг друга один за другим темных лет. У каждого свой отсчет времени, для меня одной из его отправных станций в движении вниз оказался год 2020-й, сразу на нескольких уровнях. Тогда разразилась пандемия ковида, обернувшаяся к настоящему времени семью с лишним миллионами смертей (она забрала в том числе жизни и моих близких) и вызвавшая глобальную экономическую рецессию, из которой мир не выкарабкался до сих пор, а также продемонстрировавшая явные признаки всесветского помешательства. В 2020-м, помимо прочего, стало понятно, что Кремль скоро влепит "Свободе" первые (а потом и десятые, и сотые) штрафы за то, что "Роскомнадзор" считал невыполнением законодательства об "иностранных агентах", но что на самом деле было нормальным стремлением сохранить редакционную независимость. Так и случилось. Журнал Time, помнится, признал 2020-й худшим годом в истории человечества. Опрошенные редакцией эксперты, похоже, не подозревали, что нас всех ждало впереди. Украину в скором будущем ждала жестокая путинская агрессия, страдания военного времени, героическая всенародная оборона и мученическая смерть тысяч и тысяч невинных людей. Россию ждали системные политические репрессии, глухая народная немота, высокая волна эмиграции и гибель в заключении Алексея Навального – как знак исчезновения последних надежд на поворот страны к лучшему, если они у кого-то ещё оставались. Сотни и тысячи журналистов, в том числе журналистов "Свободы", ждали в России запреты и заграничное изгнание. Кое-кого на родине посадили, чтоб неповадно было думать: журналистика - не преступление. США, а с ними и большую часть мира, ждала победа на выборах (и в головах у десятков миллионов людей в разных уголках света) Дональда Трампа. Пришли новые, почти всеобщие правила политико-дипломатических игр. Под влиянием этих игр и правил человечество переезжает на другую колею, для многих из нас в сплошных ухабах, но для тех, кто склонен верить в быстрые чудеса обещаний - скоростную автостраду. Так 2025-й малюсенькой капелькой глобальных перемен аукнулся и в нашей редакционной судьбе, поставив под сомнение казавшееся прежде вполне надежным будущее радиостанции. В общем и в итоге: история ничуть не закончилась, напротив, она в который раз началась практически заново. В интеллектуальную моду после трагически юбилейного 2014-го неспроста вернулся Флориан Иллиес, сумевший точнее других передать настроения предвоенной поры и само чувство ожидания неминуемой всемирной катастрофы. Под занавес-2025 привычны и повсеместны размышления о том, что и Владимир Путин, и Отечества горькая судьба, и популизм самовлюбленных политиков, и захватнические войны, и многое другое, кажущееся очевидными причинами глобальной встряски – на самом деле суть всего лишь признаки болезни, только-то прыщи на коже, а вирус сидит глубоко внутри. Развитие информационных технологий перенаправило потоки коммуникаций, обратило эти потоки в горизонталь, сделало их совсем хаотичными, выкормило двусмысленнный искусственный интеллект, образовало всемирную полицию нравов и множество всемирных политических парткомов. Обоснованными выглядят сомнения в том, что Злу, а облики его многолики, можно как-то противостоять – не тотальными запретами же, не тупым же повсеместным насилием это делать! Справедливость сдаётся прагматизму, принципы и ценности проигрывают невежеству и сделкам, мораль уступает силе. В общем, кругом дребезжит, настроения тревоги передают и ключевые слова 2025 года: "война"; "помои" (slop, низкокачественный контент, созданный в больших объемах AI ); "приманка для ярости" (rage baits, новости, вызывающие гнев). Разве что в Государственном институте русского языка имени А.С. Пушкина отыскали верноподданическое главное слово – "победа", хорошо бы узнать, над чем, но зато оно добавляет знаний о чиновьих нравах родины. Всё это, впрочем, не отменяет маленьких радостей если не для каждого, то пусть для многих или хотя бы для некоторых; личные достижения, хочется верить, не блекнут перед торжеством всеобщей растеряннности. Жизнь, к счастью, устроена так, что порой не подразумевает отрицательных коннотаций: у кого-то в 2025-м появился долгожданный ребенок, кто-то наконец заработал большие честные деньги, кто-то не на шутку влюбился или пробежал свой первый марафон, написал свою лучшую книгу, поставил свой лучший спектакль, кто-то сделал прорывное научное открытие, выпестовал особенно красивый цветок или построил для своей семьи крепкий дом. А на 328-ми островах микронезийского архипелага Палау, говорят, вообще царит вечный экваториально-тропический рай, безмятежное существование которого могут нарушить разве что угрозы землетрясения или цунами. Андрей Шарый – журналист Радио Свобода Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции Радио Свобода https://www.svoboda.org/a/v-ozhidanii-zla-andrey-sharyy-o-primankah-dlya-yarosti/33631826.html https://www.svoboda.org/a/v-ozhidanii-zla-andrey-sharyy-o-primankah-dlya-yarosti/33631826.html Wed, 31 Dec 2025 09:30:00 +0300 Право автораМнения Год назад в сербском городе Нови-Сад произошло несчастье: над главным входом в здание городского вокзала, прошедшего долгую и дорогую реконструкцию и за несколько месяцев до этого с большой медийной помпой пущенного в эксплуатацию, обрушился железобетонный навес. Погибли 16 пассажиров, в их числе маленький ребенок. Прокуратура провела расследование, обвинила в случившемся 13 человек (бывшие министры, руководители ремонтных работ, инженеры-строители, чиновники из надзорных органов), 10 из них теперь дожидаются приговора в заключении. В конце концов дождутся и "сядут", хотя судебные слушания до сих пор не начались, а почти все обвиняемые вины за собой не чувствуют. Следователи выяснили, если в общих чертах, что роковую роль сыграла коррозия несущих конструкций злополучного козырька. Сразу после трагедии 1 ноября 2024 года в стране началась кампания гражданских протестов, которая, как несколько раз казалось, способна обрушить политическую систему и вызвать в Сербии смену власти. Этого, собственно, сотни тысяч несогласных и добиваются до сих пор, выходя на улицы и площади: они возлагают на президента страны Александра Вучича, его правительство и его уже долго правящую партию ответственность за глубоко укоренившуюся в Сербии коррупцию, следствием которой и стала, как уверены протестующие, техническая катастрофа в Нови-Саде. Речь ведут не о коррозии навеса, а о коррозии несущих конструкций государственной власти, об общей ответственности тех, кому платятся налоги, за безопасность и благополучие граждан. Главный лозунг кампании протеста "У вас руки в крови!" (в том числе в крови тех, кто погиб в Нови-Саде) прекрасно выражает настроение толпы и значительной части сербского общества, искренне выступающей за перемены. Президент Вучич весь этот год старательно маневрировал, чередуя полицейские мероприятия с формальными попытками договориться с недовольными. Он поменял премьер-министра, развернул в своих СМИ пропагандистскую кампанию против "цветной революции", организовывал свои, пусть и "деревянные", контрдемонстрации, обвинял в организации протестов понятно чьи "иностранные спецслужбы". Власть Вучич до сих пор не потерял, однако и протестную волну не сбил, а задушить протест привычными, например, для Москвы жестокими способами не решился. На 1 ноября во многих сербских городах назначен очередной раунд политических массовых мероприятий. Сербское гражданское общество знает толк в проведении многолюдных, громких, иногда веселых и всегда креативно устроенных протестных акций, можно сказать, имеет к ним особый вкус. Но и сербское государство накопило большой всесторонний опыт противодействия таким акциям: стражи порядка, стоит им приказать, не гнушаются применять против мирных демонстрантов разные спецсредства, от дубинок до слезоточивого газа (говорили даже о "звуковых пушках"), от массовых задержаний и арестов митингующих до засылки в колонны демонстрантов провокаторов-гопников (их называют в Белграде "сэндвичарами": эти парни готовы как следует побузить за пару бесплатных бутербродов). Характерное отличие Сербии от некоторых других известных всем читающим этот текст стран состоит в том, что примерно раз в поколение массовые кампании гражданского протеста здесь оказываются успешными и приводят к свержению власти. Но потом выясняется, что настоящей смены все-таки не произошло, номенклатура опять взяла верх. Когда открывается новая протестная кампания, в Белграде и повсюду вокруг неизменно слышны разговоры демократически настроенных граждан среднего и старшего возраста о том, что вот сейчас дети-студенты обязательно завершат то, что 20 или 25 лет назад не удалось сделать их родителям, тогдашним студентам и молодым специалистам. Иными словами, воспроизводящей себя поколение за поколением "европейской Сербии" – во всех таких процессах явственно прослеживается вектор движения к западной цивилизации, прочь от удушающей политической практики Балкан и России. В минувшие три десятилетия я не раз наблюдал в колоннах сербских демонстрантов транспаранты вроде Beograd je svet ("Белград – это мир"). И делал такой промежуточный вывод: усилиями прежде всего городской образованной молодежи Сербия продвигается в Европу. Но окончательно пока не продвинулась. История попыток добиться радикальных общественных перемен поучительна. В конце 1980-х тот же Нови-Сад, большой город на Дунае, стал одним из главных центров выступлений защитников окружающей среды (в ту пору их еще не называли "экоактивистами") и митингов участников так называемой антибюрократической революции. Их совместные действия, как считают многие политические эксперты, нанесли мощные удары по югославской коммунистической системе. К власти в Белграде вскоре пришел "обновленный коммунист" Слободан Милошевич, ловко переживший несколько разожженных с его участием региональных войн и несколько кампаний гражданского протеста, в том числе пацифистских. Но осенью 2000 года Милошевича смела "бульдозерная революция" (здание парламента тогдашней Союзной Республики Югославия действительно штурмовал приехавший из города Чачак грейдер). Милошевич в итоге закончил свои дни в Международном Гаагском трибунале по военным преступлениям, а в Белграде несколько лет торжествовала пусть и с трудом, но вроде побеждавшая демократия. Однако потом опять случился националистический номенклатурный откат, символом которого в последнее десятилетие и стало правление Александра Вучича. И вот новое движение по старому кругу: действительно страшная трагедия в Нови-Саде сыграла роль спускового крючка для взрыва массового недовольства жуликоватой немодерной властью, родились новые надежды на "нашу молодежь", сменившиеся новыми разочарованиями. Демонстранты привычно проявляют большую сербскую изобретательность в выборе форматов протеста. Вот акция Zastani, Srbijo! ("Сербия, остановись!"): каждую пятницу точно во время обрушения вокзального навеса нужно провести несколько минут в молчании в память о погибших. Вот "оккупация" студентами собственных учебных заведений, под лозунгами улучшения качества образования. Вот блокада транспортных развязок, автомагистралей, мостов – с требованием реформ правоохранительной системы. Вот 80-километровый пеший марш студентов из Белграда в Нови-Сад, вот велопробег и супермарафон молодых спортсменов через всю Европу в Брюссель, чтобы обратить внимание еврочиновников на происходящее в Сербии. Однако молодая протестная энергия все никак не конвертируется в политические преобразования: у уличной оппозиции нет яркого, сильного, признанного большинством лидера, а "демократическим" политикам из парламентов молодые активисты не доверяют; разношерстное (от националистов до анархистов) протестное движение имеет "сетевой" характер, в нем в разных городах участвуют десятки гражданских горизонтальных структур, которые координируют проведение отдельных мероприятий, но пока не выработали стратегии общей победы. Не исключено, кстати, что такую стратегию невозможно выработать: да, Вучича в бурлящей идеями и энергии столице многие не любят, но он привычен, понятен и часто приятен для традиционалистской Сербии индустриальных центров, тихих маленьких городов и нарядных деревень в цветении фруктовых садов. Мне не раз доводилось стоять под железобетонным козырьком нови-садского вокзала, но обращал я на него внимание только если накрапывал дождь или обжигало солнце. Вокзал пока закрыт, хотя эксплуатацию здания обещали возобновить 15 сентября. Городские службы в Сербии работают старательно, но трафареты – изображение багровых ладоней с надписью "У вас руки в крови!" – муниципальным работникам не удается пока стереть с асфальта привокзальной площади без следа. Бетонный козырек в Нови-Саде будет новым, власть в Сербии по-прежнему старая. Но даже если Вучич уйдет, то это вряд ли станет концом коррозии металла и грустной сербской истории. Андрей Шарый – обозреватель Радио Свобода, в 1990-е годы корреспондент Русской службы в республиках бывшей Югославии Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции https://www.svoboda.org/a/korroziya-metalla-andrey-sharyy---o-serbskih-protestah/33568421.html https://www.svoboda.org/a/korroziya-metalla-andrey-sharyy---o-serbskih-protestah/33568421.html Sun, 26 Oct 2025 12:07:23 +0300 Право автораМнения Парижский художник отвечает на вопросы "Свободы" https://www.svoboda.org/a/33532995.html https://www.svoboda.org/a/33532995.html Wed, 17 Sep 2025 16:15:12 +0300 Общество Жертвами войн в республиках бывшей Югославии в военных конфликтах 1990-х годов стали, по некоторым данным, около 300 тысяч человек. В 1993 году, в ходе боевых действий на Балканах, Организация Объединенных Наций создала международный трибунал для восстановления справедливости в отношении жертв военных преступлений, преступлений против человечества и геноцида, совершенных на территории бывшей Югославии. Позже временными рамками работы трибунала был определен период с 1991 по 2001 год. В поле зрения судей и прокуроров попали более 250 человек. Многие из них, включая высокопоставленных политиков и военных, оказались на скамье подсудимых и попали за решетку. Опыт этого трибунала отчасти взят за основу при создании Специального трибунала по преступлению агрессии против Украины. Какие параллели можно провести между трибуналом по бывшей Югославии и трибуналом, созданным для поиска и наказания виновных в военных преступлениях во время войны России в Украине? Как опыт стремления к справедливости для жертв югославских войн помогает сегодня, во время только начавшегося процесса по поиску ответственных за военные преступления, совершенные в Украине? Об этом мы беседуем с гостем подкаста "Преступление и война",обозревателем Радио Свобода Андреем Шарым, автором книги "Трибунал. Хроника незаконченной войны", написанной во время работы Международного трибунала по бывшей Югославии. ВСЕ ВОЙНЫ ПОХОЖИ ДРУГ НА ДРУГА - Я бы хотела начать наш разговор с простого вопроса о войне. Прочитав вашу книгу, можно найти множество параллелей между происходившим во время войн на территории бывшей Югославии и тем, что происходит во время нынешней войны России против Украины, если задать ее временные рамки не с полномасштабного вторжения в 2022 году, а с аннексии Крыма и боевых действий в Донбассе в 2014-м. Это и полевые командиры, которых использовал Милошевич и которых в первой фазе войны использовал Путин, и кстати в обоих случаях это скрывалось, дескать, что это не наши войска; и стрельба по мирным протестующим, которые призывали остановить оккупацию или же прекратить войну – можно вспомнить стрельбу по участникам демонстраций в Херсоне против российского вторжения и расстрел сербскими снайперами марша мира в Сараево. Все это – просто война и ее проявления? Или же эти параллели не случайны, так как истоки обеих войн были похожими – в том числе (но не только это) – эпидемия национализма, как вы называете это в вашей книге "Трибунал"? – Все войны и похожи друг на друга, и не похожи. В политологии и в обычной жизни нет таких сравнений и параллелей, которые будут достаточно убедительными. Мне югославские войны по своей социальной, военной и политологической структуре представляются более сложно устроенными, чем война России против Украины, которая имеет откровенный колониальный характер. Мне кажется, что череда югославских военных конфликтов, а их было шесть в 1990-е годы, – это системная, смешанная, очень политологическая категория, где есть элементы и гражданской войны, и колониальной войны, и освободительной войны, и этнической войны, и религиозной войны. С Россией и Украиной – просто в силу того, что отношения двух стран формировались на протяжении нескольких столетий – более чётко, как мне кажется, прослеживается агрессивно-захватнический характер войны, однозначное сопротивление Украины, борьбы за независимость. При этом на протяжении последних десяти лет я ловлю себя на том, что происходящее сначала в Крыму, Донбассе, а последние три с половиной года фактически на всей территории Украины, пугающе напоминает в деталях многое из того, что я своими глазами видел в начале и середине 1990-х годов в бывшей Югославии. В то же время я думаю, что многие общие четры характерны не только для двух конфликтов, о которых мы говорим: использование наёмников и добровольцев, совершение военных преступлений, пропагандистская работа участников конфликта, использование "прокси" политиков и военных формирований, подкладывание националистически-патриотического слоя под всё то, что происходит на поле боя. Один из грустных выводов балканских войн, которые я сделал в своё время (не говорю, что не бывает исключений): исход войны, как правило, определяется ситуацией на земле. Вот как войска встанут – так война и закончится. Поэтому то, что отвоёвано военной силой, обычно и остаётся в распоряжении побеждающей стороны. Результаты этических чисток тоже отменить крайне сложно. Возвращение населения в ряде случаев бывает, но почти никогда оно не бывает полным. А новые границы, как правило, проходят по линии бывшего разграничения воюющих сторон. ПОЧЕМУ СЛОЖНО НАКАЗАТЬ ЗА ГЕНОЦИД – В нынешней войне, когда говорят о военных преступлениях, то ищут определение того или иного преступления во время сбора свидетельства у пострадавших. Особенно, когда речь идет о таком страшном военном преступлении как геноцид. В вашей книге вы пишете, что это военное преступление очень тяжело доказывали во время трибунала по бывшей Югославии. Но и сейчас вопрос геноцида в войне России в Украине, как говорят многие правозащитники, будет непросто доказать, когда в полную силу заработает Спецтрибунал по преступлению агрессии против Украине. – Комплекс юридических норм и правил, которые использовались во время функционирования Международного Гаагского трибунала ООН по бывшей Югославии, включал в себя четыре категории военных преступлений. Сформулированы эти четыре категории были Женевскими конвенциями в самом начале, а потом еще в конце 40-х годов XX века. Самое тяжёлое военное преступление – геноцид, и оно же самое сложно доказуемое. В случае с десятками уголовных производств и уголовных дел, которые были рассмотрены в ходе работы Международного трибунала по бывшей Югославии, только в двух случаях был доказан геноцид. Геноцид – это намеренная серия заранее подготовленных мероприятий для уничтожения группы населения, по строго определённому принципу, в данном случае этническому. Параллельно с судом по бывшей Югославии работал ещё трибунал по Руанде. Там случаи геноцида удавалось доказать легче. Что касается Югославии, то доказали в случае со Сребреницей (убийство более чем 8.000 боснийских мальчиков и мужчин в июле 1995 года боснийско-сербскими войсками) и в случае с осадой Сараево. Было доказано, что там имели место элементы геноцида или геноцид как таковой. Для того, чтобы подобное доказательство стало возможным, необходимо было проследить чёткую линию командования, нужно было найти свидетиельства того, что существовало преступное намерение, что конкретные люди отдавали конкретные приказы, что все эти преступные действия осуществлялись на основании расовой или этнической ненависти. Я говорил с юристами относительно комплекса военных преступлений, совершённых российской армией в Украине. Я не специалист, но мне не представляется, что обвинения в геноциде, если они будут, окажется легко доказать и даже вообще возможно доказать. Понятие "геноцид" часто используется в публицистическом или политическом регистре: многие политики, да и просто обычные люди, родственники погибших, те, кто пережил военные травмы, любое преступление или многие преступления называют геноцидом. С политической точки зрения это может быть сколь угодно оправдано, но с юридической точки зрения – совсем другая история. Более того, юристы Международного Гаагского трибунала в своё время в доверительных беседах говорили мне, что они бы, что называется, предпочитали "не возились" с геноцидом, потому что доказывается такая категория преступлений очень сложно. Легче квалифицировать военные преступления по каким-то другим статьям (нарушение правил и обычаев ведения боевых действий, преступления против человечности, нарушение принципа ответственности командиров, по которым привлекаются к ответственности в том числе и политики). Как раз по этим группам преступлений удалось привлечь к ответственности некоторых военных и политиков во время и после военных конфликтов в бывшей Югославии. С геноцидом это значительно сложнее сделать, и я совсем не уверен, что если состоится какой-то международный трибунал над военными преступниками по итогам войны России против Украины, то обвинения в совершении геноцида даже прозвучат. –Вы назвали ряд военных преступлений, и мы видим, что и в войне России против Украины некоторые из этих обвинений уже были предъявлены некоторым высокопоставленным представителям российской армии, высшему российскому политическому руководству. В начале книги "Трибунал" вы пишете, что представить себе военных преступников на скамье подсудимых после появления списка подозреваемых гаагского трибунала по бывшей Югославии было немыслимо. И сегодня нам тоже кажется немыслимым, что, например, Владимир Путин будет осуждён за совершение военного преступления. Зная историю трибунала по бывшей Югославии, можно ли по аналогии надеяться на рассмотрение и его дела, или, например, дела уполномоченной по правам человека Марии Львовой-Беловой? – Мой опыт работы в политической журналистике и наблюдения за деятельностью Международного трибунала по бывшей Югославии скорее навевает на меня скептические ожидания. Разница вот в чём. Во-первых, Международный трибунал по бывшей Югославии обладал своего рода повышенной легитимностью: он был основан решением Совета Безопасности ООН, в том числе и Россией. Совсем иной была глобальная политическая обстановка, а сейчас мы видим другую фазу политического развития: приход в политику популизма, консерватизма, раскол на Западе. В начале 1990-х годов этого в такой степени не было. Более того, Россия двигалась тогда в общем направлении демократических реформ, Москва была довольно конструктивным и активным участником многих политических процессов, в том числе участвовала и в работе Международного Гаагского трибунала. Сейчас довольно сложно себе представить, чтобы на таком высоком уровне можно было организовать юридическое представительство, пользующееся столь серьёзной политической поддержкой. Заместитель генерального прокурора трибунала Грэхем Блювит в ответ на мой вопрос о том, в какой степени политика влияет на работу трибунала, ответил в свое время (и он, думаю, был прав): трибунал – не политическая, а строго юридическая организация, но он действует в политической атмосфере. Политическая атмосфера в мире конца XX – начала XXI века способствовала тому, чтобы подобный орган более-менее успешно действовал и в целом выполнил свое предназначение. Сейчас, к сожалению, атмосфера в мире совсем другая, и у меня немного надежд, что появится возможность привлечь виновных в разжигании войны и совершении преступлений к ответственности. Есть и циничное политологическое соображение: дело в том, что удельный вес России и республик бывшей Югославии в мире совсем разный. И война России против Украины, и военные конфликты в бывшей Югославии относятся к категории региональных военных конфликтов, но ядерный статус Кремля делает значительно менее вероятным возможность того, что к ответственности за совершение военных преступлений могут быть привлечены люди, занимающие высокие позиции. Известно, что украинские судебные органы проводят свои расследования, и уже десятки, если не сотни тысяч военных преступлений задокументированы, начаты соответствующие производства. Я знаю, что делегированы во многие страны (это позволяется международным правосудием) множество дел по таким преступлениям. И это тоже, кстати, один из уроков югославского трибунала: тогда юристы говорили, что лучше собирать эти дела в большие группы, а не судить каждого преступного рядового отдельно: по аналогичным кейсам значительно легче с точки зрения объёма совершать юридические производства. Одно дело рассмотреть сотни дел, другое – рассмотреть сотни тысяч дел. СВОИХ НЕ ВЫДАЮТ? – Вы упомянули о том, что Международный трибунал по бывшей Югославии был учреждён в Совете Безопасности ООН, где у России есть право вето, и действительно с Украиной ситуация иная – трибунал создается решением Совета Европы. Но все-таки цель создания трибунала – это наказать военных преступников. Я разговаривала со многими украинскими правозащитниками, которые уже собирают свидетельства пострадавших и доказательства, которые могли бы выдвинуть обвинения высокопоставленным и менее высокопоставленным российским военным, так вот они говорят, что надежда есть только на то, что если эти люди поедут в другую страну, то их можно будет задержать, а затем судить. Насколько такие надежды оправданы? Как это происходило с фигурантами дел о военных преступлениях в бывшей Югославии? – Такие надежды оправданы. Мы знаем, что и Владимир Путин, и члены высшего руководства России опасаются совершать поездки в страны, которые подписали соответствующие документы и участвуют в работе Международного уголовного суда. В случае с бывшей Югославией это правило действовало в самых разных обстоятельствах. Задерживали обвиняемых в военных преступлениях, например, германские органы правосудия, потом обвиняемых передавали в Гаагу, судили и посадили. Были случаи, когда под серьёзным давлением генералы или политики сами сдавались Международному Гаагскому трибуналу. Были случаи, когда правительства балканских стран выдавали международному правосудию арестованных обвиняемых в военных преступлениых. Самый известный случай – конечно, случай Слободана Милошевича, бывшего президента Сербии и Югославии, которого выдали власти тогдашней Союзной Республики Югославия, арестовавшие его в том числе по обвинениям трибунала. Другой случай – Хашим Тачи, бывший президент Косова, который добровольно предал себя в руки международного суда: сейчас он находится под следствием, сидит в тюрьме в Нидерландах, ожидает вынесения приговора. Он стал президентом, а 25 лет назад был полевым командиром Армии освобождения Косова. Так что такой опыт существует. У органов международного правосудия них нет своих органов (в том числе не было и у Международного трибунала по бывшей Югославии), которые бы привлекали к ответственности, то есть физически задерживали бы, подозреваемых, у них нет собственных полицейских сил, они не могут послать на место событий бригаду, которая арестует того или иного подозреваемого. Но они выписывают требования об аресте. Они очень активно работали с властями Сербии, Черногории, Хорватии, Боснии и Герцеговины, Македонии, Косова, добиваясь выдачи подозреваемых в военных преступлениях, что в ряде случаев и происходило. Кроме того, они постепенно делегировали ответственность за вынесение приговоров местным органам правосудия. Созданы были специальные суды и в Хорватии, и в Боснии, и в Сербии, где коллегии судей по поручению Международного Гаагского трибунала, под его надзором рассматривали дела и выносили приговоры по наказанию военных преступлений, в том числе и "своих" преступников. В Сербии судили сербских преступников, в Хорватии судили хорватских, в Боснии – в ряде случаев мусульманских, но сербских и хорватских тоже. В случае с Россией сложно себе сейчас такое представить. Конечно, необходимо сильнейшее давление мирового сообщества, а главное, внутренние изменения в стране, до которых мы не знаем, когда дело дойдет. В случае с бывшей Югославией это по крайней мере частично сработало. Вообще нужно сказать: опыт Международного трибунала по бывшего Югославии пусть не стопроцентно, но в целом положительный. Я 25 лет следил за работой этого суда, они все-таки смогли наказать около 200 военных преступников, освободить невиновных, тех, кто был несправедливо обвинён (а были и такие), наказать многих виновных. Некоторые из них уже отсидели свои сроки, некоторые досиживают, и в общем и целом – это победа международного правосудия. Другое дело, что, конечно, в работе этого трибунала хватало и недостатков. Этот орган правосудия был очень дорогим, медленным, но опыт его работы совершенно бесценный. Именно на его идейной базе был образован Международный уголовный суд в Гааге, сейчас рассматривающий в том числе военные преступления, которые совершаются в ходе войны России против Украины. –Всё-таки довольно много людей предстали перед судом, и, конечно, это стало возможным, как вы пишете и в книге, благодаря демократизации, которая произошла уже после войны. Можно ли ожидать такого в России? И как быстро это вообще может произойти, как быстро это произошло в случае Сербии? Сейчас мы видим, что часть российского общества поддерживает войну России в Украине, поэтому для начала общество должно по-другому взглянуть на происходящее в Украине, на страдания людей – для того, чтобы созрела мысль о необходимости выдать международному правосудию военных преступников. – Нужно быть футурологом для того, чтобы предсказать как будут развиваться события в России, но у меня нет каких-то прекрасных ожиданий. Мне кажется, что будут осуждать военных преступников, которые либо арестованы в ходе военных действий на территории Украины, либо, может быть, кого-то арестуют в Европе по поручению украинских или международных органов правосудия. В случае с бывшей Югославией ситуация сложилась немного по-другому, потому что был подписан мирный договор в Дейтоне, который закончил войну в Боснии и Герцеговине. В конце концов произошла и интеграция населённых сербами мятежной территории в состав Хорватии, в 1995 году война на этом закончилась (в Хорватии её называют освободительной, в международной терминологии она известна как сербско-хорватский вооруженный конфликт). Потом был сербско-албанский конфликт в Косове в конце 1990-х годов. И это всё были локальные войны, которые заканчивались подписанем международных документов. Во всех балканских странах в 2000-е годы политический маятник двигался в сторону демократизации, в том числе это касалось и Сербии начала 2000-х годов, когда арестовали Милошевича - к власти тогда пришёл продемократический премьер-министр Зоран Джинджич, президентом страны стал его союзник Борис Тадич. Но это движение Сербии через несколько лет прекратилось, маятник качнулся в другую сторону, и сейчас говорить о сколько-нибудь конструктивном сотрудничестве с Сербией проблематично. Но тем не менее в маленьких странах, конечно, такое сотрудничество организовать легче. Под сильным давлением, под международным надзором это возможно. Международный трибунал по бывшей Югославии работал по правилам прецедентного британского суда. Когда отбирали судей, не каждый мог работать в Гааге, потому что не каждый знаком с системой британской юриспруденции. В странах бывшей Югославии, когда трибунал делегировал национальным судебным органам свои полномочия, неизменно решался технический, но важный вопрос о том, как и по каким правилам будут судить, как будет организована процедура. Было множество и практических, и юридических, и политических проблем, но в целом ясно: чтобы такой процесс оказался успешным, необходимо сильное внешнее политическое давление, очень плотный надзор и главное – внутренний демократический порыв и желание стран-участниц конфликта честно подвести черту под своим прошлым. МЕДЛЕННО И ДОЛГО – Трибунал по времени растянулся на довольно значительный промежуток времени – практически четверть столетия. Можно ли ожидать, что и трибунал по Украине, который сейчас создается в Совете Европы, тоже будет работать так долго? – "Югославские" судебные дела долго рассматривали, и это было в том числе одним из пунктов жёсткой критики в адрес Гаагского трибунала. Все сотрудники трибунала были с высокими международными зарплатами, с хорошими командировочными, и это была очень долгая и дорогая история. Оборонялись в Гааге от критики тем, что каждое дело рассматривали очень тщательно, гарантируя равные права обвинения и защиты. Многие процессы тянулись действительно многие годы, и тот этот опыт тоже нужно использовать сейчас для того, чтобы стремиться к компактности правосудия. Трибунал по бывшей Югославии с самого начала создавался как временная организация. Было понятно, что он рассмотрит все дела, а потом прекратит деятельность. Закончил он свою деятельность в 2017 году. После того, как трибунал распустили, создали буферный переходный орган, который передавал оставшиеся дела либо в национальные суды, либо в Международный уголовный суд. Понятно, что нынешняя история в отношениях России и Украины – на многие годы, и дел, касающихся российско-украинской войны, уже много больше, чем в ходе югославских войн. Конечно, наказание виновных потребует значительных временных усилий, и, наверное, десятка судебных коллегий (в случае с Югославией их было три). Мне кажется, что когда этот суд конституируется, то значительное число своих полномочий он будет передавать в национальные суды, причём не только в украинские, но и в суды других стран, которые имеют право рассматривать дела о военных преступлениях. –Кажется, что длительный временной промежуток существования трибунала, подробное рассмотрение каждого дела о военных преступлениях, –это тоже процесс завершения войны, а длительность способствует тому, чтобы одновременно проходил и процесс демократизации, позволяющий способствовать работе трибунала. – В метафизическом смысле отчасти, конечно, да. Но война заканчивается подписанием мирного договора. В моей книге есть и философская сентенция о том, что война заканчивается, когда похоронен последний павший и осуждён последний военный преступник. Но это всего лишь поэтическая фраза. В документах о завершении войны вполне могут содержаться обязательства сторон о наказании военных преступников. Югославский трибунал учредили в ходе войны, и первые годы его работы нельзя назвать самыми успешными. Пока его организовывали, пока выдвигали обвинения, пока думали, как всё это правильно сделать, прошло довольно много времени. Я помню список первых нескольких десятков обвиняемых - в нем иногда выдвигались обвинения против людей, которых очевидно невозможно было найти. Не было известно даже имя, лишь прозвище, например; обвиняемого давно могли убить, он мог скрыться, мог сменить идентичность. Потом были учтены многие недостатки первого этапа, были объединены многие судебные процессы. По большому счёту период разбега был довольно долгим. Поскольку этот опыт уже существует, мне кажется, что сейчас, если подобный орган будет работать, первый его период должен оказаться более плодотворным. Кроме того, ведь с самого начала войны украинские судебные органы и органы правопорядка ведут учёт военных преступлений, ищут виновных, оформляют эти дела. То есть часть работы уже сделана. В Югославии в годы войны это всё было очень медленно, - рассказал в интервьтю подкасту "Преступление и война" журналист с большим опытом работы в зоне военных конфликтов в бывшей Югославии Андрей Шарый. https://www.svoboda.org/a/yugoslaviya-ukraina-tribunaly-i-nakazanie-dlya-voennyh-prestupnikov/33505614.html https://www.svoboda.org/a/yugoslaviya-ukraina-tribunaly-i-nakazanie-dlya-voennyh-prestupnikov/33505614.html Sun, 17 Aug 2025 20:48:58 +0300 Преступление и войнаВыбор Свободы Из печати вышла книга русских и советских матерных частушек под названием "Запевай, моя родная!" Наполненное обсценной лексикой издание задумано как подарочное, о чем оповещает и надпись на первой странице: "В подарок друзьям!" Закрывается эта остроумная и познавательная книга другой сентенцией: "Пошла пляска – всем мудям тряска". Автор проекта и иллюстраций к книге – художница, называющая себя Габи Диголь. В сборнике, появление которого на официальном книжном рынке России сегодня трудно себе представить, около полутора сотен охальных частушек, преимущественно колхозных, отсылающих читателя в том числе к советскому прошлому, а также несколько десятков рисунков, создающих параллельный – наряду с шокирующей текстовой нагрузкой – эффектный смысловой ряд. Начинаем представленье, Начинаем песни петь. Разрешите для начала На х*й валенок надеть. Выхожу и начинаю Озорные песни петь. Затыкайте, бабы, уши, Чтобы с печки не слететь! Запевай, моя родная, – Мне не запевается: На***улся я с платформы – Рот не разевается Очень смешной, элегантно исполненный сборник наводит на мысли не только о прошлом, но и о настоящем, давая серьезные поводы и для художественного, и для лексического анализа. О том, как рождался замысел книги, Радио Свобода рассказала парижский художник Маша Шмидт: – Проект родился на излёте ковидного заточения. Вспомните этот странный период, который переживало все человечество, в том числе русскоязычные люди во всем мире: общаться могли, но не могли видеться. Художники в целом были в ту пору подключены к необходимости что-то сделать, чтобы поднять градус человеческой энергии, если хотите, взять немножко в свои руки историю. Нужно было найти способ заново общаться и обмениваться творческими идеями и самим творчеством. В центре этих наших коллективных размышлений стояла Габи Диголь. Поначалу это была затея для того, чтобы развеселить людей, которые совершенно затухли в заточении по домам. Габи принялась собирать весёлые частушки, так что начиналось всё просто с потешных стихов и смешных рисуночков. Существует большое количество изданий о русском низовом фольклоре, в том числе вполне серьёзных, например, "Русский эротический фольклор" под редакцией Андрея Топоркова, есть словари матерного языка. Но часть этого фольклора до сих пор распылена в общественном пространстве, как языковом, так и культурном. Потом момент некоего куража, желания просто выплеснуть напряжение прошёл, и стало понятно, что появляется большой проект, работа над которым заняла в итоге больше трех лет. Сборник поначалу относит читателя в наше коллективное прошлое. После этого мы как бы путешествуем в истории, попадая в конце концов в наше время, – поясняет Маша Шмидт. Прохожу я мимо дома И в окошко вижу х*й. Это мой миленок Ваня Шлет воздушный поцелуй. Слышишь, вся изба трещит С черепичной кровлею? Это милый мой стучит Х**м, как оглоблею. Отдалась интеллигенту Прямо на завалинке – Пенис, девки – это х*й, Только очень маленький. – Частушка – двойственное культурное явление, – говорит в интервью. Радио Свобода языковед, доктор филологических наук Гасан Гусейнов, – Русский фольклорист Дмитрий Зеленин, например, писал о частушке с восторгом: живой язык, чистый жанр народной обыденной речи. С другой стороны, частушка вызывает разные культурные реакции. Известно мнение Федора Шаляпина, этот жанр ненавидевшего: какая гадость эта ваша частушка, такое что-то низменное, похабное, что-то, включающее в человеке только "животный низ". Обе точки зрения имеют право на существование, и сборник, который мы с вами обсуждаем, это прекрасно показывает. При чтении такой книги в нашем сознании пользователей языка происходит некоторая культурная встряска. В предисловии книги цитируется моя довольно старая статья о том, на каких осях вообще существует частушечный мир или мир сквернословия. На двух осях: "страшное – смешное" (это, так сказать, горизонтальная ось), и "низменное – возвышенное" (ось вертикальная). Представить себе возвышенное и страшное можно, а вот возвышенное и смешное уже довольно трудно, в отличие от одновременно низменного, смешного и страшного. Частушечный мир – это мир, в котором ось смешного и страшного опускается, смещается от страшного в сторону смешного. Отсюда восприятие частушки как способа раскрепощения. Этот жанр с одной стороны наполнен чем-то, о чем ты не будешь говорить в обыденной жизни. С другой стороны, частушка дает возможность рассмеяться до ушей, даже больше того. На горе цветёт сирень, Ветка к ветке клонится. Парень девушку е**т – Хочет познакомиться. Меня девки в гости звали, Я, конечно, не пошёл – Пиджачишко плоховатый И ху**ко небольшой. У монтажника Ивана В жопу въехал крюк от крана. Крановщик махнул рукой: Завтра вынем, х*й с тобой. По реке плывет топор Из села Чугуева. Ну и пусть себе плывет, Железяка ху**а. В частушке есть элемент раскрепощения, освобождения, но есть ещё одна деталь, о которой стоит помнить, когда мы говорим о низменном пласте языка, – продолжает доктор Гусейнов, – Речь идёт об ужасе советского матерного языка. Этот ужас состоял в том, что матерные слова утратили в общении первоначальное насильственно-страшное значение и стали употребляться в обыденной жизни применительно к другим действиям. Вот есть существительное, которое имеет конкретное матерное значение, и вдруг от него образуются слова, непонятно как связанные смыслом с этим словом. Например, глаголы "п***еть", "п***ить", "п***ить", "сп***ить". Всё это слова, имеющие разные значения, но специфика их в том, что они не имеют отношения к исходному слову, от которого произошли. Они никак не связаны с существительным "п***а". Почему возникают эти слова? Потому что они забирают у первичного матерного слова его интенсивность, его силу, его экспрессию. Как и почему это происходит? Механизмы включения не исследованы как следует. В книгу, которая в 2017 году вышла у меня в Киеве и посвящена антропологии русского языка, я включил диалог с девушками, которые бежали по обледеневшим ступенькам, а я бежал за ними. Одна из них сказала другой: "Ой, – говорит, – Нинка, я, – говорит, – чуть не ёб***ась". И я ей, шутя, тоже с улыбкой, потому что и я едва на этих ступеньках не свалился, говорю: "Девушка дорогая, а почему вы не сказали: я чуть не упала, чуть не свалилась, чуть не грохнулась?" Она отвечает: "Ну, это всё было бы, как-то, хм-хм, как-то ненатурально, пошло". Понимаете? В такие моменты включаются требования максимальной интенсивности и экспрессии к слову. Наготове в языке оказывается матерная речь ещё и потому, что она официально запрещена. Здесь действует совершенно другое правило. Дело не только в том, что люди пользуются матерными словами, чтобы экспрессию подчеркнуть. Они это делают инстинктивно, отторгают любое признанное нормативным выражение. Им надо сказать своё, чтобы это звучало подлинно. Не ходите, девки, замуж – Ничего хорошего. Утром встанешь – сиськи набок И п***а взъерошена. Не ходите, девки, замуж За Ивана Кузина. У Ивана Кузина Большая кукурузина. Ой, залётка дорогой, Приходи в середу. Ничего не приноси, Только палку спереду. – Не могу сказать, что обнаружил в этой книге какие-то неизвестные для себя слова. Они мне все известны, и я их тоже иногда употребляю, в разных возвышенных компаниях. Но заряд экспрессии, о котором вы сейчас сказали, в книжке такой, что он оказывает серьёзный шокирующий эффект. К тексту мы традиционно относимся серьезнее, чем к устной речи, тем более речь в данном случае идёт об элегантно изданной книге. Часть этих частушек мне знакома по советскому детству, и в общем почти все эти охальные стихи – про полузабытое вчерашнее, про советский опыт, в том числе про Сталина, про Ильича с Наденькой, про колхозный быт. Частушечный жанр в последние десятилетия ведь не очень-то развивается. Но в то же время у меня осталось ощущение, что это все частушки – про сегодняшнюю жизнь. Это как раз в силу того, что русский язык, через 35 лет после распада Советского Союза не утратил насильственной функции, верно я понимаю? – Он не только её не утратил, он эту функцию ещё и форсирует в последнее время. Государство в наглой форме насильственную природу языка и общественного уклада транслирует. Действительно, шокирующее воздействие такой книги объяснимо. Наверное, оно будет несколько скрашено, когда появятся какие-то комментированные аналитические издания такого рода сборников. Я бы сравнил этот сборник с поваренной книгой, которую тяжело читать, особенно на голодный желудок. Вы не же станете множество рецептов подряд читать! Есть замечательная работа филолога Светланы Адоньевой под названием "Прагматика фольклора", посвященная этой теме. Там не такие частушки разбирались, а обычные частушки, не постфольклорные частушки, как эти, а чисто фольклорные частушки. Там разбиралась сложность для нормального человека получать такой сгусток чужой картины мира. Это как встреча, ну, если угодно, с большой банкой соли или какой-то приправой типа хмели-сунели. Вы же не можете пересыпать этой приправой все блюда! Такие вещи могут время от времени впрыскиваться в речь как сигнал чего-то. Но нынешний мир – война, смертоубийства, одиночество, ставшая нормой опасность – ты понимаешь лучше, когда читаешь эти частушки, не так ли? Они демонстрируют, что происходит с человеком, когда он не свободен, когда ему тяжело; как он на это реагирует, как он спасается от этого, – считает Гасан Гусейнов. Вот надену пеньюар, Лягу на перину – Как меня не отъе**ть, Такую балерину. Я косила и гребла От среды до пятницы. Не одни доярки – бляди, Бляди и телятницы. А у мого милого Глаза как у идола, Брови черны, как смола – Ему стоя бы дала. – Это фантастический художественный труд, сотни рисунков – так художница Маша Шмидт оценивает творческое усилие Габи Диголь, – Достоинство этой работы, в частности, в том, что иллюстрации не занимаются пересказом частушек, не бегут за текстом. Это самостоятельная, очень мощная, глубоко копающая, если угодно, серия работ. Иногда мы узнаём в рисунках персонажей частушек, они достаточно живые, хотя и вполне эскизные. Есть ощущение, что художник быстро зарисовал то, что видел, но придал своему рисунку стилистически новую окраску. Это не совсем рисунки с натуры, но они всё-таки похожи на настоящую жизнь, в них несомненен мощный градус драматизма и лиризма, глубокого понимания ситуации, своеобразной культурной атмосферы, которая считывается буквально с каждого штриха. – Меня удивила умелая работа художника с цветом. Мне кажется, тональность рисунков точно совпадает с настроением частушек, и озорным, и приглушенно-печальным. – Вы правы, мы понимаем, что всё художественное повествование выдержано в определённом ключе, но внутри есть некие вариации. Возникают изображения в странных гаммах: зелёного, грязного, серого, хаки, оттенках коричневого. Потом вдруг на этом фоне возникает портрет персонажа, какой-нибудь прекрасной красавицы: "Вот надену пеньюар..." Этот портрет внезапно разбивает грустную зелёную гамму, выдержанную в цветовых интонациях... ну, скажем, советских пассажирских поездов. Ярким синим Габи сделала столько вариантов, что можно издать целую энциклопедию частушек с такими иллюстрациями. Каждый цвет – определенный символ, который относит нас к месту и времени действия. Это в сущности гений места, к которому художник страшно чувствителен, Габи считывает его именно с точки зрения сочетания цветов-символов. Я в этих символах очевидно и очень отчётливо вижу Россию, эта цветовая гамма не то чтобы похожа там на какие-то русские пейзажи, но символизирует связь чего-то чрезвычайно высокого и поэтического – голубые прозрачные тона – с чем-то чрезвычайно ужасным и грязным, с характерным для России специфическим зелёным. Это версия серии иллюстраций даже сложно сказать какая по счёту, в общем, точно не первая, да даже думаю, что и не десятая. Она сильно отличается от предыдущих, противодействующих вариантов тем, что здесь возникает мощнейший символ. Символ на только цветовой, но и смысловой. Важна для проекта идея забора, которая проходит, собственно, почти через всю книгу. Забор возник как отдельный символ, как некая самостоятельная фигура, препятствие, ограничение, какой-то паралич, который свойственен вообще всей истории про колхозную советскую жизнь, которую частушки так радостно описывают. После долгих поисков Габи остановилась на некоторого рода (мне даже страшно произносить это слово) реализме. Вроде бы он тут совершенно ни при чём, но с другой стороны, и при чём. Габи пыталась по-разному подходить к материалу: были смешные иллюстрации, почти карикатуры, были очень жесткие, были очень условные, разные. В конце концов предпочтение получил своего рода портретный принцип: Габи много ездила по русской провинции, фотографировала и рисовала портреты, и вот она вернулась к этим портретам, фотографиям, скетчам. В результате персонажи частушек – изначально реальные люди. Это потрясающая линия: персонажи живые, у них фактически есть имена, живые люди вливаются в частушку и тоже превращаются в символы. – Давайте назовём это коллективным портретом русского народа. Рисунки выполнены кистью или руками, я знаю, что Габи много работала в этой технике? – Последний вариант сделан, собственно говоря, на планшете. Там работал не совсем карандаш, это стилос, любящий тонкий штрих. У Диголь живой графический язык, необычайно разнообразный. Поэтому довольно сложно за секунду понять технику: рисунки выглядят столь живо, что мы не узнаём в них машину. За этим стоит дигитальный рисунок на планшете, это модная история сейчас, в том числе в высоких художественных кругах. В Париже этим летом проходит выставка всемирно известного, наверное, самого известного английского художника Дэвида Хокни. И старик Хокни (ему уже за 90) в последние несколько лет только и делает, что рисует на планшетах, и весьма успешно. Но к планшету тоже нужно, видите ли, приставить художника, это же не искусственный интеллект! Художник, причём умышленно, меняет технику письма, он как бы несколько борется с машиной. Тут есть очень важная игра, потому что тебе нужно вызвать жизнь из планшета, фактически встать в оппозицию к машине. В этом тоже есть что-то, как мне кажется, важное для книжки. Габи могла бы ее проиллюстрировать совершенно любым способом, она художник, который имеет бесконечный спектр языков, работает в огромном количестве техник, все сложно даже перечислить. Но здесь, мне кажется, была поставлена еще и личная задача. Знаете, художники порой ставят перед собой какие-то странноватые задачи, и эти замыслы иногда не выходят за стены мастерской. Здесь, я полагаю, за решением стоит идея того, что жизнь продолжается, и она прекрасна во всех своих проявлениях. Да, мы живём в современном мире, но вот эту вот корявость, грубость, но и бесконечную лирику живого рисунка можно выразить и таким образом, – говорит Маша Шмидт. До свиданья, дорогая, Уезжаю в Азию. Может быть, в последний раз На тебя залазию. Из-за леса, из-за гор Вышел дедушка Егор – Сам лохматый, бородатый, Вместо х*я – мухомор. Раз Иваныч невзначай Сунул х*й в английский чай. В тот же миг всё стало новым: Х*й – английским, чай – ху**ым. Как по лесу шёл Иван, Был мороз трескучий. У Ивана х*й стоял – Так, на всякий случай. – Доктор Гусейнов, скажите, пожалуйста, почему важно с научной точки зрения изучать и фиксировать ненормативную лексику? – Cамо определение "ненормативная" мне кажется неточным, потому что подобная норма устанавливается, так сказать, извне языка. Когда мы говорим о нормативном, то имеем в виду правила, которые вводят люди: вот так надо разговаривать, вот такова норма, а всё остальное – отклонение от нормы. Но когда мы говорим о языке вообще, то нужно понимать: главное – узус, то есть употребление, реальная речевая практика. В этом поле сложилось несколько национальных школ. Одна из них, французская, устанавливает: язык в максимальной степени должен быть подвергнут контролю, словари должны быть предписывающие, не описывающие. Существует немецкий подход, при котором предписывающая и описывающая составляющая неходятся в некотором балансе. И существует английский подход, описывающий язык: мы не даём оценок; некоторые правила требуют нормы, но в целом мы фиксируем в словарях так, как люди говорят. Подход в России всегда был, конечно, сугубо нормативным, а в период советской власти превратился в жёстко предписывающий. Предпосылки для такого подхода существовали и в XIX веке. Словарь Владимира Даля, несмотря на его обращение к языковому богатству, в том числе низовому, все-таки старается придерживаться (даже когда он какие-то областные слова записывает) приличий. Между тем, и в XIX веке существовала живая стихия низового языка, живой речи, которой пользовались разные люди – и простонародье, и знать. Когда в стране воцарилась так называемая народная власть, выяснилось, что с этим ненормативным, низовым, просторечным языком она обращается куда жестче. На вопрос, зачем нужно изучать низовой язык, ответ очень простой: язык – главный источник знания о людях и о жизни. И если мы выделяем какую-то область, какую-то зону языка и говорим: "Ой, вы знаете, она такая неприличная, такая страшная, давайте не будем ее изучать, это все ужасно, этого не должно быть", то мы ошибаемся. Наука должна изучать сущее, а не должное. А у нас в стране, да и в мировой славистике в целом, говорят: "Ну что вы, ни в коем случае! Давайте не будем это упоминать. Это же так все знают! А мы не будем это трогать, потому что это так неприлично и ужасно". Давайте относиться к языку, как медики относятся к здоровью и к болезням. Если бы врачи занимались исключительно здоровыми людьми, у нас была бы только спортивная медицина. Такая аналогия мне не очень нравится, но тем не менее она понятна людям, и здесь она важна. Эту область языка не изучают в школах и университетах, её не преподают. Законы физики преподают, химию преподают, историю преподают, литературу преподают, а общеупотребимый язык не преподают. Вот почему его надо исследовать: чтобы люди понимали друг друга, чтобы они знали себя. На песочке два цветочка, Голубой да аленький. Ни за что не променяю Х*й большой на маленький! Заказала в интернете Фаллос очень дешево. А по почте х*й прислали – Ничего хорошего! Я на днях пошла в театр, Запихнув в п***у вибратор. Обалдеть, какие чувства Мне доставило искусство! Здравствуй, Вася, я снялася В платье светло-голубом. Но не в том, в каком еб**ся, А совсем-совсем в другом. – Изучение низовой лексики (а я её изучал, как и многие, не в учебниках, а на улице) после распада Советского Союза прошло разные этапы. В 1990-е годы годы наблюдался взрыв интереса и публичности к этой сфере, и в рок-музыке, и в поэзии, и в прозе, и в выходе разных, в том числе академических изданий. В 2000-е и 2010-е годы, как мне кажется, было довольно спокойное, систематическое течение научных исследований. В моей домашней библиотеке есть, например, обширный словарь русского мата Алексея Плуцера-Сарно, первый том посвящен слову "х*й". Это занимательное и полезное чтение для изучения и сравнения разных языковых пластов. В последние годы в России наступает новый консерватизм и традиционализм, пространство свободы сужается и в том, что касается научных исследований, а вот низовая лексика переживает настоящий расцвет. Вы можете определить будущую траекторию изучения низовой лексики в России? – Действительно, уже конец 1980-х годов стал временем публикации большого числа текстов, в которых матерный язык перестал подвергаться цензуре. Но исследований было всё-таки недостаточно, к сожалению. Я бы связал недостаточность этих исследований с недостаточностью исследований советского этапа истории России вообще, прежде всего с точки зрения антропологической. Сейчас выросло поколение школьников, студентов, аспирантов, которые всё больше интересуются этой стороной языка. У меня за последние два года состоялось два больших семинара, посвящённых сквернословию в рэп- и в рок-поэзии, в политической жизни, в масс-медиа. Отчасти эти семинары имели исследовательский характер, мы проводили их в Свободном университете и в "Ковчеге без границ". Мы занимались темой не для эпатажа и не для того, чтобы посмеяться, а для того, чтобы понять и разобраться. Советский век, в принципе, был самым матерным в истории русской культуры. Может быть, о петровской эпохе можно то же самое сказать. А начиная с середины XIX века шло постоянное нарастание этой тенденции. Широка родная Русь – Не видать конца и края. Я, наверное, обосрусь, Место выбирая. Как-то Надя, шутки ради, Ильичу давала сзади. Так родился реферат "Шаг вперед и два назад". Обижается народ: Мало партия даёт. Наша партия не блядь, Чтобы каждому давать! Траектория дальнейшего исследования низовой лексики пойдёт в сторону всё более глубокого академического изучения этого пласта языка, его роли в культуре, его роли в понимании происходящего, его роли в организации власти, его роли в том, как сформировалась столь мощная антифеминистская и гомофобная линия в русской культуре. Это удивительный русский мир, в котором жестокая, кровавая маскулинность имеет отчасти саморазрушающую основу. Маскулинность, оказывается, может быть амбивалентной: антифемининной, антиженской, но в то же время в основе своей – жестокой гей-культурой, внутри которой присутствует еще и гомофобный момент. Знаете, как в языке это проявляется? Есть слово "опущенный", оно спустилось в обыденный язык из тюремного жаргона. Речь идет о людях, которых используют в мужских тюрьмах как сексуальный объект. Но сами те люди, которые делают это (практикующие, так сказать, "петухи", если говорить на том же тюремном языке) не имеют для себя самих никакого названия. Они ведут себя как гомосексуальные насильники, но при этом себя геями, "голубыми" никогда не назовут. Парадоксальная картина, характерная для всей области речевого поведения бывших советских и нынешних постсоветских людей! Я назвал бы этот мир пригожинским. Все эти Пригожины, Путины, Володины, вся эта компания живёт внутри сквернословия, определяющего их картину большого мира. И, конечно, изучать эту картину придётся, когда-то и этот режим будет исследоваться, как сейчас исследуется национал-социалистический режим в Германии. – Развитие интернета создало новую мощную языковую площадку. С одной стороны, это раскрепостило и обогатило язык, с другой стороны, загрязнило и деинтеллектуализировало его, сделало почти площадным. Война России против Украины, как мне кажется, привела в том числе и к легализации многих понятий низовой лексики. Те слова, которые раньше в обыденной или в письменной речи не использовались, теперь стали привычными. Ну, скажем, слова "жопа" или "говно" фактически перестали считаться, как мне кажется, обсценными, они используются сейчас значительно чаще, употребляются и в письменной речи, и в устной. Отчасти слова "хер" и "ху**о" вошли в публичный, в том числе политический обиход. Как к этому относиться? – Ну, это очень большой вопрос, который требует специального исследования, – говорит Гасан Гусейнов, – Есть общее, то, что объединяет происходящее в русском сегменте сети и в других, так сказать, интернетах. Этим объединяющим вначале была простая безнаказанность высказывания: ты участвуешь в сетевом диалоге, тебя никто не видит, ты раскрепощаешься до крайности и можешь говорить любые вещи. Это происходит еще и потому, что характер общения в сети, на форумах и в чатах по сути своей является промежуточным, не является собственно письменным или собственно устным. Это способ коммуникации, к которому прежде люди не были привычны. Такое общение совершенно эфемерно, оно куда-то улетает, никто его не запоминает; меня нельзя поймать за язык, тем более за руку. Значит, я могу высказываться так, как хочу. Пионерами подобной коммуникации стали фрики из среды технарей, молодежь, вообще гораздо более свободно пользующаяся языком. Заданы был подростковый по своей сути режим и стиль общения, от которых потом трудно оказалось отвязаться даже самим его инициаторам, когда они повзрослели. Они уже сформировали соцсети как своего рода пубертатную среду. Сами эти пубертатные юноши и девушки выросли, а среда осталась расхристанно-разнузданный. В такую ситуацию легко войти, а выйти из нее трудно. Задал Митенька вопрос – И прощай, родной колхоз. Говорили Митеньке: Не пи**и на митинге. Мы с приятелем вдвоем Работали на дизеле, Он мудак, и я мудак – У нас дизель спи***ли. Другая сторона состоит в том, что сетевое общение многоязычно. Помимо других языков, прежде всего английского, оно непременно включает в себя визуальные элементы, все эти смайлики и прочее. В таких условиях обыденная речь не выдерживает натиска чужого, становится более резкой, более агрессивной, более дробной. Эта дробность приводит к объединению простейших реакций: у вас нет времени что-то долго объяснять. Поэтому для описания острых, болезненных ситуаций люди стали активнее пользоваться резкими, матерными характеристиками. Например, страшно популярным стало слово "пи***ц", которое употребляют все, кому не лень, в самых разных контекстах, причем очень диффузно. Что конкретно происходит? Как ты конкретно хочешь неудачную ситуацию описать? Виноват ли ты в ней или то-то другой виноват? Если кто-то другой виноват, то кто именно и что именно он сделал? Это требует объяснения – но нет, используется слово, существительное, которое употребляется в функции наречия и выбрасывается словно коровья лепёшка, накрывающая явление целиком. Это предмет будущего серьезного исследования, поскольку я говорю сейчас с вами на основе интуитивных данных, своей внутренней статистики употребления матерных слов или вот этого слова конкретно. Понятно, что этому словоупотреблению должны посвящаться международные конференции и конгрессы, на которых нужно рассматривать разные примеры, разные гипотезы и разные теории. Этого не делается, потому что огромная часть людей до сих пор считает: речь идет исключительно о хохме, которая нужна для того, чтобы эпатировать кого-то. –У вас есть точка зрения на то, где должна пролегать граница между тем, что прилично в языке и что неприлично, как допустимо говорить, как недопустимо? Есть тут нечто, устанавливающее границу? – Границы устанавливают социальные нормы, социальная среда. Эта среда разрушилась сначала во время пандемии, а потом после начала войны. Заметны ежедневные, будничные изменения. Например, общение студентов и преподавателей или общение в дружеском кругу не воспринимается больше как возвышенное. Такой тип общения – среди друзей, коллег, с соседями – изначально с языковой точки зрения входил не в круг обыденного, а в круг возвышенного. Но чтобы понимать это, нужно учиться в школе, которая должна стать площадкой возвышенного общения, а не местом насилия. Мы же имеем дело с государством, со страной, с обществом, которое рассматривает все процессы внутри самих себя как насильственные. В этом и специфика современной школы. Вспоминаю советскую школу, в которой я учился, вспоминаю отношение преподавателей к нам: редчайшими были случаи, когда учителя обращались с учениками как с людьми уважаемыми. Этого в СССР почти не было, и сейчас в России больше не стало. Речь идет по сути о взаимодействии объектов насилия: куда ты ни попадёшь, везде найдется человек или группа людей, которые в структурном, так сказать, плане, а не потому, что они лично такие, окажутся выразителями этого общественного явления. Сама структура общения требует от них насилия. Насилие передаётся, перебрасывается на семью, на соседей, в профессиональную среду. Люди переходят из одной насильственной среды в другую насильственную среду. Для того, чтобы изменить данное общество со своими правилами поведения, со своими героями, со своими несменяемыми начальниками, его нужно подвергнуть разгрому. Или из него надо убежать. Но когда и если вы убегаете, то у вас нет гарантии, что вы попадёте в мир, где этому насилию нет места. По деревне прокатилась Скорой помощи карета – Это х**м подавилась Председатель сельсовета. Мой миленок от тоски Выбил х**м три доски Возрастает год от года Мощь советского народа Приоделся Агафон, Васька красит глазки. К нам идут войска ООН Голубые каски С неба звёздочка упала Прямо к милому в штаны. Пусть бы все там разорвала, Лишь бы не было войны. Мы Америку догоним По надоям молока. А по мясу не догоним – Х*й сломался у быка. Мой милёнок – демократ, Всё читает самиздат. Он е**т меня подпольно – Хорошо, но очень больно. Первое объяснение такое: вы, дорогие друзья, живёте в крайне агрессивной среде. Надо искать для себя такие социальные группы, общение с которыми складывается как возвышенное, а не как низменное. Это непростая, но выполнимая задача. Когда мы со студентами обсуждаем сквернословие, матерную речь в самых ее, так сказать, глубинных формах, то именно в такой контрастной среде оказывается необходимым пользоваться возвышенным языком. Мы говорим об этом матерном языке на возвышенном, высоком, академическом русском. Риторические теории сейчас необычайно важны, потому что вводят в качестве первичного, основного, базового требования к речи уместность ее в социальной коммуникации. Уместность в микрогруппах, в которых вы общаетесь профессионально или дружески. Вот в таких группах общение должно быть возвышенным, а не низменным. И если вы пользуетесь низменным пластом языка, то делайте это исключительно иронически, цитируя, шутя, включая регистр сквернословия как смешного, а не как страшного. Разные области применения речи хорошо и давно изучены в классической риторике. Продуктивное общение людей друг с другом, диалог – это всегда область возвышенного, а не область низменного. Осознание этого должно привести к тому, чтобы искать для общения людей, которые согласны с тобой в этом и избегать общения с людьми, для которых главным в речи является насилие. При этом нужно помнить: в мире вокруг нас люди привыкли использовать язык как орудие насилия, многие привыкли насиловать речью. В этом специфика советского и постсоветского общения. Последняя четверть века особенно кошмарна в этом плане, потому что во главе российского государства стоят люди, для которых сквернословие, низменная речь – это норма, для которых норма – насилие над человеком. Смешное слово "силовики", которым пользуются уже все (и журналисты, и обычные люди) – однокоренное со словом "изнасилование". Если вы не можете убежать из этого мира, вам остается изучать его, понять законы, по которым он существует, – поясняет доктор филологических наук Гасан Гусейнов. – Габи Диголь с самого начала замышляла книжный проект как подарочный, поэтому и на титульном листе написано "В подарок друзьям!", на той же странице нарисована маленькая прекрасная муха, – расказывает художник Маша Шмидт, – Однако книжку "Запевай, моя родная!" можно купить, это совершенно параллельный процесс, не имеющий отношение к ее создателям. Габи действительно дарит эту книгу друзьям. Однако людям, которые еще не входят в счастливое сообщество ее друзей, удастся найти эту книгу, она появится в европейских магазинах книг на русском языке. Вскоре, не исключаю, появится и издание на французском. На плетне презервативы Сохнут, трепыхаются. Знать, живая еще деревня, Сексом занимается! Мы не сеем и не пашем, Мы валяем дурака: С колокольни х**м машем, Разгоняем облака. Привезли в сельпо клеёнку В красную горошину. Отъе***ся всё плохое, При***сь хорошее. https://www.svoboda.org/a/russkiy-kak-yazyk-smeha-i-nasiliya-o-sbornike-maternyh-chastushek/33493278.html https://www.svoboda.org/a/russkiy-kak-yazyk-smeha-i-nasiliya-o-sbornike-maternyh-chastushek/33493278.html Wed, 13 Aug 2025 19:29:06 +0300 Культура За кровавыми событиями в боснийском городе Сребреница, самым масштабным преступлением, совершенным в ходе вооруженных конфликтов в бывшей Югославии, в русскоязычной традиции закрепилось наименование "резня". Это не вполне соответствует действительности – строго говоря, в Сребренице никто никого не резал. В Сребренице военнослужащие армии боснийской Республики Сербской, согласно заранее разработанному плану, на предусмотрительно отведенных для этого локациях, партиями по 10 человек в течение нескольких дней методично расстреливали гражданских лиц – боснийских мусульман. "Мальчиков и мужчин в возрасте от 10 до 65 лет", как сказано в документах Международного Гаагского трибунала по бывшей Югославии. Предварительно будущих жертв "отфильтровали" от женщин и стариков – на базе миротворческого контингента ООН на хуторе Поточари (бывшая птицеферма), где попытались найти убежище десятки тысяч жителей города, после почти трех лет формальной осады взятого под контроль боснийскими сербами. Несчастных организованно доставляли к местам казни на выделенных городскими транспортными предприятиями автобусах и грузовиках. Общее число расстрелянных в июле 1995 года в окрестностях Сребреницы составило, согласно последним подсчетам, 8372 человека. Это всё ещё не точные сведения: останки жертв, присыпанные землей бульдозерами, до сих пор находят в братских могилах, до сих пор пытаются идентифицировать и ежегодно 11 июля, в Международный день памяти жертв Сребреницы, захоранивают – тех, кого удалось опознать и оплакать, – на мемориальных кладбищах. Десятки или сотни тел хранятся в громадном морге-холодильнике близ города Тузла, дожидаются погребения. Международно принятое определение массовых расстрелов, произведенных сербскими силами на востоке Боснии и Герцеговины в июле 1995 года, звучит точнее: "геноцид в Сребренице". Это нечастый в мировом гуманитарном праве случай, когда в силу сложившихся обстоятельств факты "преступных действий, совершенных с намерением уничтожить, полностью или частично, национальную, этническую, расовую или религиозную группу как таковую" (правовое определение геноцида) подтверждены в судебном порядке. Из почти двух сотен дел, принятых в производство Гаагским трибуналом, обвинения в геноциде удалось доказать только по двум эпизодам (второй, помимо расстрелов в Сребренице, – продлившаяся 47 месяцев сербская блокада боснийской столицы Сараево). Геноцид в Сребренице стал в итоге не публицистической фигурой речи, а международно признанным преступлением прежде всего в силу одной причины: власти Республики Сербской не слишком-то старались свои намерения и деяния скрыть, напротив, даже бахвалились поначалу подлостью и жестокостью. Поэтому сохранились документы, видеозаписи, поэтому суд получил доступ к показаниям множества свидетелей. Кроме того, в наличии была какая-никакая международная воля не оставлять случившееся безнаказанным: в атмосфере 1990-х годов югославская война казалась неприемлемой, не случайно специальный трибунал по расследованию военных преступлений учрежден не кем-то абстрактным, а Советом Безопасности ООН. Главные организаторы расправы над беззащитными людьми, президент Республики Сербской Радован Караджич и начальник генерального штаба армии этой республики Ратко Младич, отбывают пожизненное заключение в тюрьмах Великобритании и Нидерландов. Им обоим за 80, и их имена, некогда не сходившие с первых полос газет, уже полузабыты. Надеюсь, что ни Караджич, ни Младич, так и не признавшие своей вины и всё твердившие о всемирном заговоре против сербского народа, до конца своих дней не выйдут на свободу, потому что таких, как они, освобождать от ответственности нельзя. Судебные процессы над президентом и генералом тянулись в Гааге не год и не два, апелляционные слушания завершились только в начале этого десятилетия, дело рассматривалось тщательно. Сербские власти, оказавшиеся под сильным давлением, принесли от имени своей страны и народа вынужденные извинения за "преступление в Сребренице", но отказались считать это преступление геноцидом. И да, путинская Российская Федерация в конце концов объявила приговоры Караджичу и Младичу "политически мотивированными". По журналистским обязанностям мне доводилось и писать в дни кровавой катастрофы о Сребренице, и общаться позже с родственниками жертв трагедии. Встречи с безутешными заплаканными женщинами, которые потеряли отцов, сыновей, братьев, мужей, которые вынуждены были опознавать их останки по фрагментам костного мозга или полуистлевшим обрывкам одежды, и теперь не стираются из моей памяти. В Гаагском трибунале я наблюдал за судом над бойцом расстрельного взвода Драженом Эрдемовичем, 25-летним парнем, в течение нескольких дней по приказу своих командиров умертвившим по крайней мере несколько десятков невинных людей. Судя по следственным документам, он застрелил примерно 70 человек. Эрдемович, как установил трибунал, действовал под угрозой смерти, нажимал на спусковой крючок как бы вынужденно, а потому получил сравнительно небольшой тюремный срок, теперь давным-давно уже отбытый. На скамье подсудимых он производил впечатление навсегда сломанного человека, ужасавшегося тому, что он сотворил собственными руками. "Кому, кроме него самого, помогло это раскаяние?" – горько спросил меня сидевший рядом в секторе для прессы боснийский коллега. "Демилитаризованную зону безопасности ООН Сребреница", анклав с окружностью в пару десятков километров, защищал от нарушений режима прекращения огня нидерландский батальон Сил ООН по охране, так называлась в Боснии и Герцеговине вооруженная миссия всемирной организации. Командовал этими "голубыми касками" подполковник Томас Карреманс. Его солдаты на блокпостах быстро сдались на милость победителей-сербов, поскольку выписанный ООН мандат не предусматривал прямого участия миротворцев в боевых действиях. Сам подполковник с кривой улыбкой даже поднял в своей штаб-квартире, на той самой военбазе в Поточари, бокал разбавленного минералкой белого вина "за установление мира" – в компании генерала Младича. После чего Младич распорядился грузить в автобусы первые партии уже приговоренных им к смерти людей, виновных только в том, что они "неправильной" национальности. Эта постыдная сцена теперь известна в истории международных операций по поддержанию мира как "тост позора". Но ушедший впоследствии в отставку с повышением – в полковничьем чине – Карреманс, похоже, стыда не чувствует: он написал книжку самооправдательных мемуаров и спокойно живет себе на пенсии в Испании, пепел Сребреницы не стучит в его сердце. Трусость миротворцев привела (в 2002 году, когда расследование обстоятельств преступлений в зоне ответственности голландского батальона докатилось до парламента Нидерландов) разве что к отставке одного из правительств королевства. Но печальным уроком для деятельности ООН и "всего прогрессивного человечества", увы, не стала. К массовым расстрелам в Сребренице причастны в общем счете по меньшей мере несколько сотен, может, даже тысячи человек. Хотя бы какое-то наказание в итоге понесли единицы, среди которых, правда, вдохновители побоища. Тем, кто недоволен результатом, эксперты объяснят: практическое применение законов международного права несовершенно, зависит от политической обстановки в мире, способности следователей отыскать убедительные доказательства злокозненных намерений, а главное, от наличия или отсутствия всеобщей решимости наказать военных преступников. Вот как раз с этим в последние десятилетия, увы, лучше не стало. Андрей Шарый – обозреватель Радио Свобода, в 1990-е годы корреспондент Русской службы в республиках бывшей Югославии Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции​ https://www.svoboda.org/a/pepel-srebrenitsy-andrey-sharyy-k-30-letiyu-tragedii/33466128.html https://www.svoboda.org/a/pepel-srebrenitsy-andrey-sharyy-k-30-letiyu-tragedii/33466128.html Fri, 11 Jul 2025 08:30:00 +0300 Право автораМнения Несколько дней назад в городке Мельник умерла заслуженная актриса, имя которой теперь немногое скажет широкой публике даже в Чехии. Мария Томашова прожила 96 лет; в последний раз в общественном пространстве она появилась с десятилетие назад, когда представляла мемуар "Написанному верить". Венцом карьеры Томашовой стала главная чешская театральная премия "Талия", полученная по совокупности заслуг, тоже уже на глубокой пенсии. Творческий расцвет этой актрисы пришелся на 1960-е годы, когда на главной драматической сцене страны, в Национальном театре, она играла светловолосых красавиц в шекспировских и чеховских пьесах. Однако в историю Мария Томашова вошла не этим, а своим кинодебютом, заглавной ролью в ленте режиссера Карела Стеклы "Анна Пролетарка" (1952). Я не такой знаток истории чехословацкой культуры, чтобы помнить всё это наизусть, а внимание на кончину Томашовой обратил, поскольку памятник Анне Пролетарке – не актрисе, а литературному персонажу, – установлен в двух шагах от моего дома в пражском районе Жижков, на зеленой лужайке у ограды местной спортшколы. Двухметровая бронзовая Анна, отлитая в начале 1960-х в мастерской Ладислава Коваржика, уверенно стоит на земле, то есть на постаменте, опущенная левая рука сжата в кулак, очевидно, символизируя готовность к борьбе, взгляд устремлен ввысь, почти в небо – видимо, обозначая мечтательную открытость будущему. Скульптор Коваржик известен как автор различных парковых девушек с обручами и веслами, и во всех этих его вроде бы типических работах явственно проступает сексуальность неотвратимо приближавшейся в ту пору и в политике, и в искусстве пражской весны. Пролетарский памятник не случайно особенно эффектно смотрится в апреле и в мае, когда за его спиной эффектно расцветает дерево, которое мой определитель растений различил как лох узколистный. Но в уличной суете скульптуру мало кто замечает, а о том, кто такая Анна Пролетарка, уже не помнят даже старики; уверен, если опросить прохожих, то знатоков наберется от силы несколько человек из сотни. Немногим, думаю, знакома и литературная основа фильма – написанный в 1928 году одним из основоположников чешского соцреализма Иваном Ольбрахтом роман о простой деревенской девушке, вскоре после образования Чехословакии поступившей на службу горничной в богатую пражскую семью. Любовь к бравому активисту рабочего движения Тонику, сталевару с завода ČKD, пробуждает в Анне не только высокие женские чувства, но и классовое сознание. В завершающей сцене и киноленты, и книжки беременная молодая женщина, подобно горьковской Пелагее Ниловне, выступает в авангарде демонстрации трудящихся – ясное дело, под красным флагом - против произвола местных заводчиков и мирового капитала. Авторы обеих версий "Анны Пролетарки" проводят навязчивые прямые параллели между зарождением новой детской жизни и неминуемым грядущим торжеством общества всеобщего счастья. "Анна Пролетарка" повествует не только о чувствах, но и о серьезной политике: классовое взросление скромной работницы происходит на фоне "решительного размежевания" вдохновленных примером Октябрьской революции чешских большевиков с социал-демократами, склонными к тому, чтобы выбрать якобы соглашательский "буржуазный путь". Эта внутривидовая борьба левых сил имела место и в действительности, она кульминировала в 1920–1921 годах расколом движения и возникновением компартии Чехословакии, которая еще через несколько лет стала послушной марионеткой Коминтерна, а в 1948 году захватила власть в стране в результате инспирированного Москвой переворота. Хотя благожелательные критики усматривают в "Анне Пролетарке" отзвуки очарования кинематографической и литературной школ Первой Чехословакии, не вызывает никакого сомнения: и книга, и фильм представляют собой вполне сталинские агитки, ну разве что с легкой поправкой на европейские особенности. Поговаривали, что прототипом рабочего кинолидера Тоника стал чехословацкий премьер-министр и президент 1950-х годов Антонин Запотоцкий. Он и сам баловался литературой: после прихода коммунистов к власти написал, например, совсем уж одиозный роман "Красное зарево над Кладно" на схожую с ольбрахтовой тему. Эта книга тоже была экранизирована, в 1957 году кинокартина широким экраном прошла и в СССР. Как известно, каждая из бывших социалистических стран выбрала свой вариант расчета с репрессивным прошлым и часто воспринимаемым как абсолютное зло влиянием Москвы. В России памятники Ленину стоят в полной неприкосновенности, число изваяний Сталина прибавляется, а искусство советского периода считается национальной классикой. В Болгарии упоминания в городской топографии о Георгии Димитрове устранили, столичный монумент воинам Красной армии демонтировали, но прочие "Алёши" не пострадали. Латвия избавилась не только от всех до единого "бронзовых солдат" и любой другой кремлевской символики, но и от памятников и бюстов Анны Керн, Барклая де Толли и Мстислава Келдыша. Пока российские ракеты и дроны убивают жителей Харькова и Киева, наивно ожидать от Украины сколько-нибудь теплых чувств к Юрию Гагарину или Михаилу Булгакову. А вот центр Бишкека по-прежнему украшает бронзовая фигура Ильича, с киргизской карты не стерт горный пик имени чехословацкого коммуниста-мученика Юлиуса Фучика. Выстраивание политики памяти, что говорить – важный и сложный процесс, каждый народ и каждая страна имеют на его организацию суверенное право. При этом мера и степень "монументальных" перемен, обычно сопровождающихся нервной общественной дискуссией, почти всегда тесно связаны с актуальным политическим моментом. И с готовностью (или неготовностью) извлекать уроки из драматического прошлого. В Чехии коммунистическая символика запрещена законом, гранитных ленинов здесь нет с начала 1990-х, красные звезды и гербы СССР стесаны со многих фронтонов и постаментов, но советские танки и воины-освободители в основном сохранились в неприкосновенности. Бюст Пушкина в столице страны не тронули, Русскую и Московскую улицы (как, скажем, и колоннаду Максима Горького, и театр им. Н.В. Гоголя в Марианске-Лазне) не переименовали, хотя несколько лет назад в Праге демонтировали памятник Ивану Коневу, а потом сменили и название посвященной этому сталинскому маршалу городской автомагистрали. Со "своими" коммунистами чехи обошлись согласно рекомендациям учёных комиссий: парадную память о местном диктаторе-сталинисте Клементе Готвальде выкорчевали, а пражский монумент тому же Фучику перенесли на Ольшанское кладбище, превратив скульптуру в кенотаф на отряженной местным антифашистам из числа радикальных левых похоронной аллее. Писатель Ольбрахт проходит у здешних литературоведов скорее по "социалистическому" ведомству, а не как чистой воды пропагандист. Улица его имени в Праге поэтому сохранилась; она, кстати, соседствует с улицей Андрея Ерёменко, еще одного советского полководца, войска под командованием которого освобождали от нацистов Словакию и восточные районы Чехии. После кончины актрисы Томашовой единственное, что связывает вымышленный образ Анны Пролетарки с реальностью – скульптура неподалеку от моего дома, скрытый художественный эротизм которой сочетается с несокрушимой верой в правду революции и рабочего дела. Героине Ивана Ольбрахта не суждена новая слава, вскоре она будет окончательно забыта. Если этот памятник устоит под ветрами общественных перемен, то Анну Пролетарку ждет другая судьба: она превратится просто в Бронзовую Девушку. Андрей Шарый – журналист Радио Свобода Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции https://www.svoboda.org/a/anna-proletarka-andrey-sharyy-o-politike-i-pamyati/33427673.html https://www.svoboda.org/a/anna-proletarka-andrey-sharyy-o-politike-i-pamyati/33427673.html Fri, 30 May 2025 08:32:49 +0300 Право автораМнения Однажды мне уже доводилось писать некролог Милована Джиласа – в конце апреля 1995 года, на следующий день после смерти этого югославского инакомыслящего коммуниста. Тогда, в понедельник спозаранку, в моей съемной квартире в Загребе раздался телефонный звонок, и ведущий утренней программы Радио Свобода сказал в трубку сонным голосом: "Андрей, привет, вы уже знаете, конечно, что умер Джилас. Эфир через час, подготовьте скрипт на две с половиной минуты". К стыду, не только о смерти, но и о жизни Джиласа в ту пору я знал куда меньше, чем об австрийской поп-звезде Джилле, но как-то выкрутился: сбегал за утренней газетой (никакого интернета тогда не существовало), отыскал на последней странице краткую биографическую справку о покойнике, собрал общие знания в кучку – и принялся сооружать материал. Джилас скончался в Белграде, ему было 83 года, но похоронили его в родном селе Подбишче. Это медвежий угол черногорской географии, несколько лет спустя мне удалось побывать на скромном кладбище, во время путешествия вдоль каньона Тары. После эфира я отправился по делам и в лифте столкнулся с соседкой Мимой, интеллигентной блондинкой средних лет, видеомонтажером хорватского телевидения. Спросил, нет ли у нее случайно Джиласа почитать; вечером уже листал "Новый класс". Неделю спустя мог бы рассказать об авторе куда лучше. Эту увлекательную книгу Джиласа – вместе с "Номенклатурой" Михаила Восленского (в СССР она успела выйти в 1991 году, и ее-то я захватил с собой в Хорватию) – до сих пор считаю лучшим из написанного в XX веке о структуре и эрозии авторитарной власти. И вовсе не только коммунистической. Не буду пересказывать содержание книги: вот вам ссылка на первый русский перевод строго-настрого запрещенного в СССР, в Югославии и повсюду за "железным занавесом" издания. Не удивлюсь, если не сегодня, так завтра имя Джиласа возьмут и снова внесут в Москве в какой-нибудь список нежелательных авторов. Вот и ответ на вопрос о том, а что нам сегодня этот черногорец, к чему его поминать, ровно через 30 лет после смерти и через 70 с лишним лет после джиласовского политического бунта? Дело в том, что Джилас виртуозно описал стадии роста, расцвета, бронзовения и старения любой недемократической системы, не только титовской; он сформулировал законы бытования любой политической бюрократии, не только сталинской, но, к примеру, и такой, как путинская. И не один я, кстати, так считаю. В России теориями "новой аристократии" и "новых дворян" родом из КГБ-ФСБ в принципе никого не удивишь, об этом более или менее удачно написано и сказано предостаточно, но если поискать общий корень жанра, то произрастает он, на мой ботанический вкус, и на Балканах. Джордж Орэулл писал цветистее, но Джилас – точнее, поскольку сам являлся плотью от плоти "нового класса" коммунистической бюрократии, он ее деятельно лепил из всего того балканского, что было. Более того, одно время генерал-полковник Джилас, в военном прошлом – организатор партизанского антифашистского движения в Черногории и сам жестокий полевой командир, состоял в статусе "наследного принца" при красном маршале Иосипе Броз Тито. Народному герою, кавалеру различных золотых звезд Миловану Джиласу выписали партийный билет Союза коммунистов Югославии номер четыре, это кое-что да значило. Именно Джилас редактировал программные труды товарища Тито, никому другому вмешательство в сакральные тексты не дозволялось. В стране, где сложный национальный баланс отмеряли на тех же аптекарских весах, что и политический, Джилас был четвертым по влиянию коммунистом, но первым по влиянию черногорцем, куратором партийной печати и создателем всесильной системы партийной агитации и пропаганды. Был, пока не оступился: в 1953-1954 годах консерваторы и завистники в окружении Тито использовали в своих интересах серию из 17 публикаций теоретика марксизма М. Джиласа в газете Борба и журнале Нова мысао, в которой он замахнулся на самое святое – даже не на Конституцию или светлую цель, а на непогрешимый авторитет Вождя. Такого и любимцам партии не прощают. Джилас осмелился предположить (и развил потом эти предположения в "Новом классе"), что благая цель не оправдывает грязные средства, что отсутствие демократии ведет к культу личности, что прекрасное на бумаге может обернуться ужасным в реальности. Что равенства и братства на практике не бывает. Джиласа исключили, разжаловали, отняли награды, включая золотые звезды (по иронии судьбы, из всех отличий у него остался только советский орден Кутузова I степени), вычеркнули из значимых списков. В конце концов, когда сочли, что другие дисциплинарные меры не срабатывают, – посадили. Джилас – выходец из бедняцкой многодетной семьи офицера черногорской армии времен Первой мировой войны. Он родился в суровом краю специфических нравов и традиционалистских представлений о мужских долге и чести. Репутация черногорцев как прямолинейных упрямцев, никогда не сдающихся и никому ни в чем не уступающих, – не только из области национальных предрассудков. Как ни относись к его политическим убеждениям, в отсутствии верности самому себе этого пламенного борца за счастливое народное будущее не упрекнешь. Впервые в тюрьму Джилас попал едва 20-летним, еще в королевской Югославии (в заключении занимался тем, что переводил на сербский романы Максима Горького, используя в качестве замены писчей бумаги туалетную). В середине 1950-х репрессии товарищей по компартии оказались чуть мягче: тюрьму временами сменяла амнистия, фактическая ссылка или, как сказали бы сейчас, запрет определенной деятельности. После того как в 1957 году (Джилас в это время уже сидел) на Западе с триумфом вышла книга "Новый класс", белградский узник стал всемирной звездой диссидентского движения. Обращаться с таким врагом совсем так, как им бы хотелось, титовские власти не решались, хотя в застенках Тито его бывший генерал протомился в общем счете больше десятилетия. Опалу ослабили только в 1970-х. Выпускник философского факультета Белградского университета, Джилас не был ни крупным философом, ни кристально чистым гуманистом, но скорее популяризатором и интерпретатором левой философско-политической идеи. Плодовитый автор быстрого и легкого пера (помимо неисчислимых публикаций в периодике, Джилас сочинил полтора десятка объемистых книг), он умел просто объяснять сложные общественные явления, со всех сторон изучая природу авторитаризма. Находил удовольствие в публицистических парадоксах: например, отыскал нам в поучение ответ на вопрос, почему, несмотря на то, что каждый отдельно взятый "новый класс" стареет, рецепт его молодости все же не теряет своей новизны. Андрей Шарый – обозреватель Радио Свобода, в 1990-е годы корреспондент Русской службы в республиках бывшей Югославии Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции https://www.svoboda.org/a/novyy-klass-ne-stareet-andrey-sharyy-o-milovane-dzhilase/33396446.html https://www.svoboda.org/a/novyy-klass-ne-stareet-andrey-sharyy-o-milovane-dzhilase/33396446.html Sun, 27 Apr 2025 08:28:36 +0300 Право автораМнения