https://www.svoboda.org Радио Свободная Европа/Радио Свобода - это частная некоммерческая информационная служба, финансируемая Конгрессом США, осуществляющая вещание на страны Восточной и Юго-Восточной Европы, Кавказа, Центральной Азии и Ближнего Востока и на Россию. https://www.svoboda.org/Content/responsive/RFE/ru-RU/img/logo.png https://www.svoboda.org ru Радио Свобода © 2026 RFE/RL, Inc. | Все права защищены. 60 Thu, 14 May 2026 09:47:24 +0300 Радио Свобода svobodanews.ru@gmail.com Историк Ирина Ролдугина исследует спецоперации КГБ, шантажировавшего иностранцев, которые вступали с советскими гражданами (как правило, агентами спецслужб) в однополые связи. Статья, посвященная подобным "ловушкам" в 1950-60-х годах, опубликована на английском языке в "Журнале исследований холодной войны". Она полностью написана по западным источникам. Об открытиях, которые она сделала в архивах, Ирина Ролдугина рассказала Радио Свобода. – Вы начинаете с истории ареста Бернарда Котена, который был американским коммунистом и пользовался доверием у советских властей, но потом оказался в тюрьме. – То, что он оказался в тюрьме, стало следствием нескольких совпадений. Он верил в коммунистическую идею, прекрасно знал русский язык, довольно долго в 1930-х жил в Москве и даже пытался вступить в компартию в Москве, но его не взяли, потому что он не хотел отказываться от американского паспорта. В США его подозревали в том, что он работает на СССР, на пике маккартизма ему предъявляли такие обвинения, но он был оправдан и, что поразительно, продолжал ездить в Советский Союз, которым был очарован, вместе с туристическими группами. В 1963 году его совершенно неожиданно арестовывают в Киеве за однополый контакт, который якобы произошел в Тбилиси. В тюрьме он пробыл месяц. За него вступились лидеры Коммунистической партии США, и прошли напряженные закулисные переговоры. Инициатором его ареста был, конечно, КГБ, и, что странно, эта информация – об однополом контакте – утекла в прессу. До этого подобного никогда не происходило. Вообще такие детали советские власти никогда не обсуждали, не выдавали публично, иначе как шантажировать? С этого факта начинается моя статья. Для меня это драматическая точка входа в историю. Я объясняю, что на самом деле Котен был одним из многих, кто был задержан и кому были предъявлены обвинения по этой линии. Но он был единственной жертвой, чье обвинение на тот было опубличено. До сих пор до конца непонятно, почему это произошло. Конечно, КГБ был заинтересован в том, чтобы скрывать эту информацию. Ведь в противном случае исчезала основа для шантажа. – Вы упоминаете, что он дружил с Константином Симоновым и даже после ареста не разлюбил Советский Союз и мечтал вернуться. – Да, не разлюбил Советский Союз, считал, что это просто недопонимание. В КГБ, как можно сейчас предположить, считали, что он двойной агент и работает на ЦРУ. Но это было не так. Он действительно был наивным симпатизантом. Я не слишком всматриваюсь в его фигуру в этом тексте, хотя у некоторых моих коллег-историков он фигурирует в исследованиях более подробно. Для меня он – одна из жертв одной из самых отвратительных практик КГБ, чье имя было опубличено. – Почему вы выбрали именно этот период – 50-60-е годы? – Я не выбирала. Источники нас выбирают, историки следуют за источниками. Вообще меня этот сюжет всегда интересовал, я занимаюсь темой сексуальности, особенно гомосексуальности в 19 и 20-м веке. У меня есть статья, посвященная рекриминализации мужеложства при Сталине, одному из самых плохо исследованных аспектов сталинской политики. Всегда оставалась некоторая недосказанность, даже после моей статьи, где я доказываю, что рекриминализация мужеложества – совпадение нескольких факторов и прежде всего кампании против национал-социалистов, которая активизировалась после поджога Рейхстага зимой 1933. Тогда советская пресса распинала предполагаемого поджигателя Маринуса Ван Дер Люббе, которого национал-социалисты в свою очередь обвиняли в связях с коммунистами. Обе стороны использовали его для выяснения отношений и кампании дискредитации оппонента, но советская пресса фиксировалась исключительно на его предполагаемой гомосексуальности, которая “естественным” образом привела его к службе у национал-социалистов. Я доказываю, что Генрих Ягода, который был вторым человеком в ОГПУ на тот момент после безнадежно больного Менжинского, воспользовался этим моментом, чтобы выслужиться перед Сталиным и арестовал в Москве и Ленинграде большую группу гомосексуальных мужчин, за которыми ОГПУ вело наблюдение с конца 1920-х годов. Всех их обвинили по 58 статье, контрреволюция, и осудили, прямо прописывая, что “педерастия” – это измена родине. Удивляться особо нечему, звучит знакомо. Итак, Ягода не предлагал вводить статью за мужеложство. На его докладе об аресте мужчин пометку своей рукой сделал Сталин, в которой и была зафиксирована директива разработать статью. Это было сделано в течение нескольких месяцев. Статья за мужеложство стала последним репрессивным сталинским законом, отмененным уже в постсоветской России в 1993 году. А если бы, например, эта статья не была введена, значит ли это, что гомосексуалов, осужденных по 58 статье, освободили бы в оттепель? И в таком случае в глазах государства и общества они были бы жертвами политических репрессий? Смог бы Путин вообще разжечь гомофобный костер после этого и получилось бы у властей так технично превратить ЛГБТ в экстремистов снова? Не знаю. И все же, почему Сталин не согласился с логикой Ягоды и захотел отдельную уголовную статью? Теперь мне это стало понятнее. Отдельная уголовная статья была еще одним рычагом давления и на советское общество, и на иностранцев; практически безотказный способ, с помощью которого вы можете вербовать людей, которые приезжают из-за границы. Перебежчик Александр Орлов, высокопоставленный офицер НКВД, в одной из своих книг пишет, что уже в 30-х годах практика шантажа гомосексуальных мужчин советскими спецслужбами уже существовала. Так что я думаю, что одной из причин рекриминализации было именно это инструментальное значение нового закона. Если мы посмотрим на статистику приговоров по статье "мужеложество" в СССР, это примерно 45 тысяч человек за все годы по всем советским республикам. Ясно, что, если бы власти поставили перед собой задачу арестовать как можно больше мужчин, вступающих в однополые контакты, эта цифра была бы совсем другой. Но интерес властей был не в этом. Для них это был рычаг шантажа, давления, провокаций. Почему 50-е и 60-е? Потому что еще одной точкой входа в эту тематику для меня стала фотография, которая была опубликована в книге мемуаров Тома Драйберга. Том Драйберг был политиком и журналистом, членом коммунистической партии Великобритании. Он лично знал Гая Берджесса, знаменитого шпиона из Кембриджской пятерки, который доживал свою жизнь в Москве. Гай Берджесс согласился дать интервью Тому Драйбергу не в последнюю очередь потому, что они друг друга знали еще по гомосексуальной лондонской субкультуре. Том Драйберг, приехав в Москву, нашел Берджесса в плачевном состоянии: он был одинок, много пил. Одна из проблем заключалась в том, что он не мог найти себе партнера в Москве. А Драйберг, который был человеком необычайно раскованным, тут же пошел изучать места гомосексуальной субкультуры, нашел "плешку" недалеко от "Метрополя" и, кстати, оставил о ней очень яркие воспоминания в своей книге. Он рассказал об этом месте Берджессу, и тот туда отправился и встретил молодого советского электрика Толю. Толя стал партнером Берджесса до самой его смерти. Мы не знаем большего про Толю, хотя я абсолютно убеждена, что папочка на него лежит на Лубянке. И когда они стали жить вместе, КГБ, разумеется, инструктировал его соответствующим образом. Толя и Берджесс были сфотографированы Томом Драйбергом на его любительскую камеру с условием, что эта фотография может быть опубликована только после смерти Берджесса. Так и произошло. Я наткнулась на эту фотографию в книге и подумала, что она лишний раз доказывает, насколько для советских властей гомофобия была инструментальной, а не сущностной, как, скажем, для национал-социалистов. Вот, пожалуйста, живут себе счастливо два человека, и КГБ не разлучал эту пару, хотя легко мог бы. Потом я нашла архивное дело британца Джона Вассала, который был спровоцирован по этой же линии КГБ в 1954-55 и об этом подробно рассказал в мемуарах, опубликованных в 1975. Он был раскрыт и осужден в Великобритании. Его следственное дело было рассекречено Национальным архивом в 2022 году. Затем, еще спустя пару лет, я нашла архивные документы на Носенко, и тогда вся картина сложилась. Я села писать текст. – Вы помянули перебежчика Александра Орлова, а Юрий Носенко был таким же высокопоставленным перебежчиком, причем непосредственно занимался вербовкой гомосексуалов. – Да, Юрий Носенко, который бежал в 1964 году, был высокопоставленным офицером КГБ, родился в очень привилегированной семье, его отец был министром судостроительной промышленности. Он прекрасно известен историкам Холодной войны, потому что выдавал советскую визу Ли Харви Освальду, проверял его и убедился в том, что это не слишком психически стабильный человек, который интереса для КГБ не представляет. Носенко был в списке самых разыскиваемых советскими властями людей. После побега, уже в США, он открыл информации о прослушке, об агентах, о методах работы КГБ, но о том, что он был экспертом в однополых "ловушках", никто никогда не знал, и документы об этом были рассекречены совсем недавно, вместе со всеми остальными документами, касающимися убийства Джона Кеннеди, которые оставались закрытыми. Среди этих миллионов страниц есть допросы Носенко, в которых он подробнейшим образом рассказывает, как он стал специалистом по same-sex entrapment и о конкретных кейсах, которыми он руководил. И вот это уже был момент, когда стало понятно, что у меня есть фактура на большой текст. Я вспомнила слова своего коллеги-советолога, который много лет назад спросил: "Ира, ну что такого мы еще не знаем о КГБ и вообще о советской власти? Может быть, где-то нам документов не хватает, но мы знаем всё". На самом деле эта статья, как мне кажется, добавляет именно новое знание, потому что мы не представляли до сих пор, что этот способ компрометации был настолько распространен. – Носенко говорит, что были сотни таких случаев. – Да, он говорит про сотни случаев, но, поскольку мы знаем структуру КГБ, можно предполагать, что и в других департаментах этот же метод использовался так же широко. – Интересно, что это всё и часть истории советской культуры. Жертвами шантажа становились и слависты, и журналисты, которые перевозили рукописи Солженицына. А актер, имени которого вы не называете, использовался КГБ для создания этих "ловушек". Так что это не только чисто спецслужбистская история. – Да, вы совершенно правы. Особенно КГБ охотился за славистами, и это, мне кажется, одно из главных открытий моей статьи. Я доказываю, почему это происходило, – не потому что КГБ хотелось влиять на то, что напишут о советской культуре за границей, а потому что в славистах, которые работают в университетах, например, Лиги Плюща, они видели агентов влияния. Носенко прямо объяснял: они будут обучать студентов русскому языку, а потом, возможно, будут поддерживать приятельские отношения со студентами, которые впоследствии могут пойти работать в Госдеп, Белый дом, ЦРУ или ФБР, то есть это способ влияния и способ получения информации как минимум. Вы упомянули, что я не называю имен жертв в статье. Технически эти имена можно найти, но мне не хотелось аутить людей, которые, в отличие от Джона Вассалла, так и не раскрыли свою сексуальную идентичность. Кроме того, работая с источниками, я убедилась, что иногда охота велась даже на тех мужчин, кто никакого интереса к однополым контактам не проявлял. Об одном случае Носенко насмешливо говорит: "Ха, он даже не был гомосексуалом". Речь идет о туристе, который, видимо, внешне понравился агентам Носенко, двум советским гомосексуалам, которые на него работали, разумеется, сами будучи на крючке. Они по заданию Носенко ходили по центру Москвы с внушительными суммами денег в карманах на выпивку и приятный досуг. Во время одной из прогулок они выцепили симпатичного, на их взгляд, человека и сказали Носенко, что есть такой американец, нужен ли он нам? Носенко дал добро на разработку, но при этом, видимо, они между собой обсудили, что он не был замечен в однополых контактах. Соответственно, это была полностью инициатива агентов. Они его соблазняли в комнате отеля, этот процесс растянулся; возможно, жертве подсыпали наркотики. Дело дошло до того, что техники КГБ, которые снимали все это за стеклом в виде зеркала, подали потом жалобу Носенко, потому что даже у них нервы не выдержали. Представляете, насколько это было ужасно, что даже бывалые техники КГБ озверели? Носенко об этом эпизоде рассказывал со смешливой интонацией: "Я купил алкоголя и сказал им, что они хорошо поработали, и эта жалоба была улажена". Для меня важны не имена жертв, а тот факт, что КГБ охотился в первую очередь именно за славистами. Это мне кажется очень необычной, новой информацией, потому что слависты всегда считали, что особой опасности для них в СССР не существует. Но теперь выясняется, что это не так, и мы даже не знаем точное количество жертв этой практики. Я описываю в большинстве случаев провалы КГБ, потому что многие из тех людей, которых Носенко вербовал, впоследствии отказывались от сотрудничества. Просто шли в ФБР или в ЦРУ и рассказывали, что произошло. – В те времена, особенно в 50-е годы, гомофобия была сильной и в Америке, и в Великобритании, и я подумал, когда читал вашу статью, что эти люди приезжали в Советский Союз, надеясь на то, что там нравы гораздо свободнее. Может быть, кто-то из убежденных коммунистов, памятуя о 20-х годах и о сексуальной свободе тех времен, видел в СССР сексуальную утопию. Как битники ездили в Танжер, так и они отправлялись в Москву за сексуальной свободой. – Совершенно верно, и сейчас у меня вышла новая статья, в которой я рассказываю об иностранцах, приезжавших в страну именно с верой в то, что советский проект изначально квирный. Напомню, Советский Союз был одной из первых стран, где гомосексуальность была полностью декриминализована, и многие иностранные симпатизанты (и даже советские люди) считали, что когда Сталин вернул статью, это была ошибка, как говорится, извращение социалистического проекта, и на самом деле нам нужно бороться за то, чтобы в прекрасной советской утопии эта статья была отменена. Я рассказываю о гомосексуалах и лесбиянках, которые приезжали в Советский Союз и пытались найти контакты с местным квирами и даже вступали в споры с представителями советской власти, пытаясь выяснить, как живут гомосексуалы и выступая против уголовной статьи. Мне удалось взять интервью у англичанки, которая приехала в 70-е годы в Советский Союз в составе туристической группы. На встрече с представителями КПСС она и еще одна лесбиянка из группы начала задавать вопросы: слушайте, а где все геи, а где все лесбиянки, а что у вас происходит вообще, это же было одно из главных достижений первой социалистической революции в мире? Она рассказывает, как парализовала представителей партии, отвечавших до этого бодро и подробно на вопросы вроде “сколько стоит стрижка в СССР”, они были потеряны абсолютно. Она была одной из многих западных квиров, приезжавших в СССР. Они наверняка знали о том, что существует статья за однополые контакты, но я вполне допускаю, что многие из них верили в то, что здесь есть некоторая свобода, потому что о гомосексуальности в СССР не говорили так много, как в Америке, где борьба за права гомосексуалов и лесбиянок была на виду. Ничего подобного в СССР не было, выжженное поле. И я вполне допускаю, что многие могли думать: да, статья есть, но она номинальная, а на самом деле здесь половая свобода. Кроме того, есть еще один психологический аспект. Как вы сказали, эти люди уезжали из стран, где гомофобия была очень чувствительной, она была видна, ты ее кожей чувствуешь, и они приезжали в страну, в которой о гомофобии напрямую не говорили, и они считали: вот мы уехали из гомофобной Америки, сейчас можно расслабиться и вести себя более свободно вдалеке от дома. – Вы нашли потрясающие человеческие истории, и я понимаю, почему вы написали в соцсетях, что это материал для телесериала. – Да, мой научный руководитель Дэн Хили сказал: "Ira, it's a Netflix material". И некоторые коллеги, которые читали черновик, говорили, что возникало ощущение просмотра фильма. И мне тоже казалось, что я смотрю кино, когда я писала текст, хотя списывала это на то, что просто очень глубоко погрузилась в материал: хмурые, деловые офицеры КГБ, запуганные западные слависты, московские конспиративные квартиры без мебели. Это очень легко представить себе еще и потому что это по-прежнему на расстоянии вытянутой руки. Гомофобия как инструмент, спецслужбы, давление, насилие, вербовка. Все на месте, не правда ли? https://www.svoboda.org/a/instrumenty-shantazha-i-provokatsiy-odnopolye-lovushki-kgb/33711494.html https://www.svoboda.org/a/instrumenty-shantazha-i-provokatsiy-odnopolye-lovushki-kgb/33711494.html Tue, 24 Mar 2026 16:10:00 +0300 ИсторияВыбор Свободы 9 ноября в Париже на 93-м году жизни умер Эрик Булатов, один из самых известных русских художников. В Советском союзе его работы, в которых обыгрывались образы пропаганды и масс-культуры, не выставлялись, в 70-х они стали известны на Западе. В 1988 году после серии крупных персональных выставок он был назван "художником перестройки" и признан ЮНЕСКО лучшим художником года. 1989 году Эрик Булатов покинул СССР, жил в США и во Франции. Тем, кого интересует магия арт-рынка, справочники сообщают впечатляющие цифры: картина "Советский космос" на аукционе ушла за полтора миллиона долларов, "Не прислоняться" и "Слава КПСС" были проданы за 2 миллиона каждая, "Революция – перестройка" за миллион. Среди наиболее известных работ Булатова – "Слава КПСС", "Живу – вижу", "Вход – нет входа". Своим завещанием художник называл цикл "Формула самозащиты". Ключевое слово – "насрать", оно накладывается на восклицательные знаки, стилизованные лучи солнца и надписи Exit, уходящие вглубь полотна. Примыкает к циклу "Насрать" внушительная пирамида из металлических букв, складывающихся в утешительное заклинание "Все не так страшно". Режиссер Гаспар Ноэ говорил, что придумал делать мигающие титры в своих фильмах благодаря картинам Эрика Булатова. Гоша Рубчинский представил коллекцию одежды, вдохновленную триптихом Булатова "Друг вдруг враг". Презентация коллекции проходила на родине Булатова, в Екатеринбурге, в зале "Ельцин-центра", где хранится знаменитая картина “Свобода”. 50 лет Эрик Булатов работает с плакатным текстом и ключевыми словами российской жизни, но как появилось в этом лексиконе восклицание "Насрать"? В этом разговоре, записанном в 2019 году парижской студии художника, мы вспоминаем посвященный подпольному российскому искусству журнал "А-Я", выходивший с 1979 года в Париже, а в СССР распространявшийся нелегально. На обложке первого номера была картина Эрика Булатова "Опасно". – Эрик Владимирович, ваши работы я знаю с детства: иллюстрации в книжках издательства "Малыш". А в середине 80-х Алик Сидоров подарил мне комплект журналов "А-Я", тогда я увидел ваши "взрослые" картины, и они на меня произвели впечатление. Вроде бы написано "Слава КПСС", но при этом воспринимается как нечто подрывное. Не знаю, как этот эффект объяснить молодым людям сегодня... – Мои работы абсолютно тогда не воспринимались. "Слава КПСС" – казалось бы, это совсем советское, а почему-то запрещенное. Значит, здесь есть какая-то ирония, что-то такое, а что – непонятно. Потому что никакой иронии нет, когда смотришь: обычный плакат. На самом деле для меня единственным смыслом этой работы был пространственный характер двух элементов – неба и букв. С одной стороны, красные агрессивные буквы, формально они написаны по небу, и именно это мне тогда предъявлялось в вину нашими прогрессивными ребятами: как ты мог по русскому небу написать эти страшные буквы? Но дело было в том, что я старался всячески показать, что буквы не приклеены, не привязаны к небу, а между ними большое расстояние. То есть они отдельно существуют друг от друга. Это не увидеть нельзя. Просто нужно обратить внимание, глаз ваш показывает, что они существуют отдельно. А раз они существуют отдельно, то у каждого своя жизнь. Облака идут, а буквы неподвижно стоят, они владеют всем этим миром, они прямо на нас набрасываются. Но по ту сторону, за спиной у них – небо, там другое пространство. И они не пускают нас туда, они закрывают от нас это небо. В этом все дело, это очень простая вещь, но это никому почему-то не было понятно. А здесь за границей это гораздо легче воспринималось. Если зритель, как наш русский, не смотрит, а просто читает, "а, это политический плакат, понятно", и пошел дальше. А если он смотрит, а не читает, то он видит здесь что-то другое. Все мои картины построены на пространственном смысле. Пространство нашей жизни, пространство искусства, пространство свободы и несвободы, социальное пространство. В этом противостояние, в этом смысл. – У меня есть своя интерпретация вашего нового цикла. По-моему, это работы о смерти, о преодолении страха смерти. EXIT – выход из жизни, а поверх него идет восклицание НАСРАТЬ. Возможно, это моя выдумка, а вы имели в виду что-то иное? ​– Если работа живая, если она живую проблему затрагивает, то естественно, что каждый по-своему вправе на это реагировать. Не хочу сказать, что вы правы или не правы – это ваше право так считать. Для меня вопрос тут ставится просто в самозащите. Я немножко жалею, что уже открылась эта выставка, потому что цикл еще не закончен. Я только сейчас делаю последнюю, самую важную работу, которая, как мне кажется, всё объяснит окончательно. Вся эта серия должна называться "Формула самозащиты". Я вижу, как моим сознанием манипулируют со всех сторон, – и здесь, и в России – это абсолютно то же самое. Мое сознание превращают в инструмент, при помощи которого они хотят, чтобы оно что-то делало для массовой культуры. Это печать, это телевизор, но не только. Сейчас глобальная стала манипуляция, потому что тут и медицина, и просто конкуренции всякие приводят к тому, что нас стараются лишить индивидуальности, стараются подчинить трафаретам, которому мы должны следовать. В сущности мы же информации не имеем, мы получаем просто инструкцию, что мы должны думать по поводу какого-то события, как мы должны себя вести, на что не надо обращать внимание, а на что надо. Вот чтобы сохранить свое человеческое достоинство, свое право на собственное мнение, нужно делать свое дело максимально добросовестно и никак не реагировать на это наружное массовое воздействие. Вот "насрать". – Тут есть парадокс, потому что вас причисляют к поп-арту, а это массовое искусство. ​– Мне очень интересно это направление, безусловно, но никак себя к художникам поп-арта я не могу причислить, потому что у меня прямо противоположные взгляды на этот полукультурный мир, который поп-арт нам навязывает как единственный реальный, – для меня это не годится никак. Но что мне важно было в поп-арте – это то, что, во-первых, они обратили внимание на круг важных явлений, которые не допускались в культуру как что-то низменное, не стоящее внимания, а тем не менее они окружают нас и на наше сознание сильно влияют. Во-вторых, для меня было важно, что они не стесняются себя, не стараются придерживаться обязательных эстетических нормативов, плевать на них хотят. "Я так считаю, я так думаю – это мой голос. Может быть, вам не нравится, может быть, я недостаточно культурный, ничего, я на нем скажу". Это очень важно, надо не стесняться себя, своего голоса, не говорить от имени какого-то возвышенного, идеального источника этого голоса, не подставлять на свое место Господа Бога. Вот это важно, и у них это было. В советское время нам этого очень не хватало, мы себя стеснялись ужасно. Мы знали, что все у нас ненастоящее, культура была до революции, искусство, может быть, на Западе есть, но у нас уж точно настоящего давно нет. Ничего нет, язык не настоящий, всё неправильное. И мне было очень важно, что у меня союзник есть. Мне плевать, какой есть язык, я на этом языке и скажу – скажу, может быть, не хуже в конце концов. – А когда вы почувствовали, что у вас есть собственный язык, когда ощутили разрыв с соцреализмом? Это 60-е годы? – Это длительный процесс был. Уже когда я в художественной школе учился, было ясно, что художники, которые мне нравятся, запрещаются. Если что-то заинтересовало на выставке, значит, снимут, в следующий раз этого не будет. Моим любимым художником был Врубель, который был запрещен. Так что это в школе уже началось. Но для того, чтобы просто сказать своим голосом что-то, потребовалось несколько десятилетий. Мне нужно было мировое искусство узнать, понять, и современное искусство, которое делается на Западе, и русское искусство, в котором я был воспитан, но оценить и понять его уже совершенно с другой позиции. Все это долго происходило в моем сознании. Только в начале 70-х годов как-то все встало на свои места. Для меня даже такая дата – 1971 год. Но я уже к этому времени давно себя считал художником самостоятельным. Окончил я в 1958-м институт и с 1963 года делал работы действительно самостоятельные. Но такое завершение, уже когда все наполнилось, возникло в 1971 году. Так что видите, как нескоро. – Я сейчас читаю воспоминания правнучки Хрущева. Как тогда молодые люди воспринимали атаку Хрущева на независимое искусство? ​– На самом деле это была атака на то же самое мосховское искусство, но только левого толка – то, что делали Никонов и Андронов. В профессиональном смысле оно не очень отличалось, но в нем было меньше лжи. Было понятно, что коммунистические власти ненавидят Хрущева за то, что он сказал правду о Сталине, и они просто его подставили, хотели дискредитировать в глазах интеллигенции. Ведь тогда его поддерживала только интеллигенция. И они добились своего, действительно, он дураком выступил, не только в этом вопросе, но и во многих других. Но все-таки он был единственным из всех наших вождей, которые много хорошего сделали, я к нему не могу однозначно плохо относиться. А к самому этому событию, это их там дела были какие-то внутренние, Академия художеств, Союз художников – это уже все меня не касалось, я давно вышел из этого круга понятий и представлений, смотрел со стороны на всю эту жизнь. – Вы говорите, что 1971 год был решающим. Что тогда произошло? И какую первую картину вы считаете по-настоящему своей? – Все произошло только в моем сознании. Я наконец сделал картину, с которой все начинается, – это "Красный горизонт". После этого как-то все встало на свои места. – Тогда мало кто ее видел. Первая большая публикация о вашем творчестве – это журнал "А-Я", или что-то было раньше? ​– К этому времени атмосфера диктатуры советской культуры как-то ослабела, много появилось иностранцев, которые приходили, смотрели. Появилось много репродукций моих работ на Западе. Первое, что было, – это 1977 год, Венецианская биеннале, в качестве афиши была моя картина "Горизонт". Картина была у меня в мастерской, просто была репродукция, она в журналах была, уже появились публикации. Потом у меня стали покупать картины. Но журнал "А-Я", конечно, сыграл большую роль. Я даже эту картину Сидорову продал, фактически подарил именно на поддержание журнала. – Вы уже почти 30 лет во Франции. Чувствуете ли себя отчасти французским художником? – Нет, я русский художник, я себя французским художником не чувствую. Но всегда любил французское искусство. Мне тут очень важен фундамент культуры, то, что за спиной, то, что под ногами, то, на чем стоишь. То прошлое, которое не отменишь уже, никуда от него не денешься. Поэтому настоящее не играет такой роли, как в Америке, где, кроме настоящего, вообще ничего нет. Что касается русского искусства, то я всегда считал, что дело моего поколения именно в том и состоит, чтобы ввести русское искусство в клуб крупнейших европейских национальных искусств. Русское изобразительное искусство недооценено до сих пор, всё отрицается, кроме нашего авангарда 20-х годов, а это несправедливо. – Концептуализм на Западе известен и любим больше, чем в России. – Пока Россию не принимают всерьез, только отдельных художников: Кабакова, меня, Комара с Меламидом. И каждый раз это воспринимается как личный успех, ни в коем случае не соотносится с русским искусством вообще. Особенно, поскольку мы живем в Европе. Но мое сознание сформировано русской культурой, никуда от этого не денешься. Могу это сознавать, могу это не сознавать, могу этим гордиться, могу этого стыдиться, как угодно, но я не могу это отрицать. Поэтому стараюсь, что могу, делать для того, чтобы русское искусство заняло то место, которого оно заслуживает. И этот процесс все-таки медленно, но идет, так что "все не так страшно". – Знаю, что вы делали работу "Все не так страшно" на заводе у Андрея Молодкина… – Это был очень большой процесс, долгий. Потому что делали колоссальное количество рисунков, эскизов, маленькие модели выстраивали. Года полтора шла эта работа. Для меня это было продолжением моей работы с картиной, потому что я много лет работал над тем, чтобы построить такую картину, во внутреннее пространство которой мог бы войти зритель, при том что поверхность плоская остается, она неподвижна, и тем не менее как-то оказаться там. – Как синдром Стендаля? – Что-то такое, да. Собственно, в этом смысле эти работы были следующим этапом. Первым этапом была такая конструкция: четыре раза повторенное слово "вперед" по кругу. Такое абсурдное движение вперед, при котором ты оказываешься где-то сзади в конце концов. Это были металлические буквы трехметровой высоты, которые по кругу строились. У них фронтальная сторона была ярко-красная, остальное черное, уходили в темноту. Поэтому мы каждый раз видели плоскую красную поверхность. На каждую букву смотрим анфас, потому что под углом кто же на букву смотрит. Мы как бы поворачиваем голову, каждый раз перед нами красная плоскость, то есть красная поверхность окружает нас. В сущности это та же картина, только сзади не воображаемое пространство, которое в обычной картине обязательно присутствует, а здесь пространство такое же натуральное, такое же материальное, как и сама поверхность. Когда в Tate Modern поставили мою работу перед входом в музей, она оказалась в лондонском городском пространстве и сразу там прижилась. Понятно, люди сразу стали фотографироваться на ее фоне, но главное – дети. Дети тут же полезли на эти буквы, моментально их освоили, будто они тут всю жизнь стояли. Мне было очень приятно, как естественно осваивается эта жизнь. – Я прихожу на вашу выставку в Шарлеруа и всё понимаю, встречаю вашу работу в Лондоне и понимаю. Но приходит бельгиец или англичанин и видит иероглифы. Не было у вас мысли написать по-английски или по-французски? Или нужен русский – потому что это язык, на котором вы думаете? – Поскольку вы были на этой выставке, вы видели, что Exit написано все-таки не русскими буквами. Liberté я тоже писал не русскими буквами, так же как New York. Но в принципе я пользуюсь русскими буквами. Русское слово, написанное не русскими буквами, я как-то не понимаю. То же "Насрать", как его написать? Да и невозможно, нет такого слова в принципе. Для меня буквы, с которыми я естественно себя чувствую, которыми я владею, – это кириллица. Когда нужно в каких-то случаях писать латиницей, я чувствую себя неуверенно. Я напишу, конечно, нормально, я не безграмотный, но это не мой язык. – Я заказывал себе перстень с надписью, и мне предложили выбрать русское слово. Я выбрал "чушь". Все говорят: почему "чушь"? Да потому, что это одно из самых важных русских слов. И оно примерно из того же ряда, что и "насрать": да бог с ним, наплевать. – Не совсем "наплевать". "Наплевать" во французском есть: je m'en fous, но это не совсем то, что я имею в виду. – В "насрать" скрываются русский фатализм и вера: Бог решит за нас. – С этим словом связана целая история из моей молодости. Это был 1957 год. В Самарканде, я еще был студентом, я познакомился с удивительным человеком, графом Сергеем Николаевичем Юреневым. Он был в лагере, после лагеря не стал возвращаться в Россию, работал археологом в Средней Азии. Это был удивительный человек, такой Дон Кихот, длинный, худющий, с бороденкой, как полагается, с палкой всегда ходил. Смешной и величественный одновременно. Он был абсолютный бессребреник, чистый человек, в нем не было ни озлобленности, ни обиды, очень открыто к людям относился. Его все уважали. Жил он в Бухаре, пригласил меня к себе. У него была маленькая комнатка, выходила на улицу, ключ лежал под дверью. Как-то мы с ним подружились, хотя разница в возрасте была огромная. Какова была его жизнь до лагеря, я не спрашивал, но мои друзья, археологи, реставраторы, рассказывали, что он до войны был директором художественного музея в Твери, Калинине тогда. Когда немцы стали подходить, начальство не вывезло музей, но потребовало от директора все уничтожить, чтобы немцам ничего не досталось, чего он, конечно, сделать, как человек культурный, не мог. В результате, когда вернулись наши, все было целым, немцы ничего не тронули, он сумел как-то договориться. Он полностью вернул музей в том виде, в котором получил, и тут же отправился в карагандинский лагерь. Это был человек чрезвычайно интеллигентный, чтобы он сказал грубое слово, чтобы он повысил голос – это просто невозможно было. Он мне разрешил у себя в доме пользоваться всем, чем угодно, только там был такой простенок, на нем на двух гвоздиках на веревке висела занавеска, открывать эту занавеску нельзя. "Это мое святое место, когда моя жизнь делается совсем невыносимой, я становлюсь на колени, здесь молюсь, и это мне помогает". Там коврик лежал, чтобы можно было встать на колени. Я дал слово, что не буду лазить за занавеску. Действительно честно выдержал, хотя безумно было любопытно. Но в последний вечер, когда надо было мне уезжать, как-то мы с ним так сердечно сидели, всю ночь разговаривали, я попросил: "Сергей Николаевич, ну покажите мне вашу молельню, ваше святое место". Он отдернул занавеску, и там на стене карандашом было написано "Насрать". Для меня это был шок невероятный, на всю жизнь просто. Вот так это слово для меня осталось. И теперь я в такой же ситуации, как он тогда. https://www.svoboda.org/a/vse-ne-tak-strashno-formula-samozaschity-erika-bulatova/33587550.html https://www.svoboda.org/a/vse-ne-tak-strashno-formula-samozaschity-erika-bulatova/33587550.html Tue, 11 Nov 2025 19:11:50 +0300 КультураКультурный дневник