Ссылки для упрощенного доступа

Культурный дневник

Коллаж из обложки книги рассказов Мирьяны Новакович "Тайные истории"

Три года назад в России вышел роман сербской писательницы Мирьяны Новакович "Страх и его слуга", мистическое повествование из балканско-австрийской жизни первой половины XVIII века. Экономист по образованию, Новакович, которую считают одним из лидеров европейского постмодернизма, зарабатывает на жизнь не журналистикой или блогерством, как большинство ее коллег, а уже много лет служит в банке и занимается литературным творчеством без отрыва от производства. Свой новый роман Новакович завершает в Нови-Саде, втором по величине городе Сербии и административном центре автономной области Воеводина. В интервью Радио Свобода Мирьяна Новакович рассказывает о своей будущей книге, состоянии сербской литературы и состоянии народной сербской души.

пожалуйста, подождите

No media source currently available

0:00 0:16:13 0:00
Скачать медиафайл

– Предыдущая ваша книга, "Тито умер", вышла в 2011 году и получил в Сербии статус бестселлера. Два-три года назад вы говорили о том, что заканчиваете новую работу. Как называется новая книга, о чем она?

– Новый роман называется "Мир и мир", и он пока что недописан. Действие происходит в двух временных пластах: в наших краях и в наше время, когда югославские войны уже довольно давно закончились, и в 1980-е годы, когда эти войны еще не начинались. Главные герои – люди, которые тридцать лет назад были друзьями молодости. Я перепрыгиваю войну 90-х, чтобы посмотреть, как характеры этих людей и отношения между ними изменило время.

– Вы хотите написать великий роман? Ваш загребский коллега Миленко Ергович как-то мне пожаловался на особенность "малой литературы", на стремление воспитать своего Достоевского или своего Толстого.

Если ждать вдохновения, то далеко вы не продвинетесь, в литературном труде есть элемент ремесленничества

– Ну, я не уверена в том, что внутри литератур малых народов непременно возникает потребность создавать объемные романы. Величие "больших литератур" не в том, что у них есть фундаментальные романы, а в том, что эти книги написаны на языках многочисленных народов. За каждой великой литературой стоят сотни миллионов тех, кто говорит на том или ином языке: у английской литературы по определению 500 или 600 миллионов читателей, у испанской – вся Латинская Америка, аудитория русской – около 200 миллионов, немецкой – свыше 100 миллионов, французской, наверное, – 70 или 80 миллионов. А сербской – всего лишь десять миллионов. Думаю, способность и потребность создать большой роман зависят от жанровых предпочтений писателей. Сказываются, наверное, и параметры рынка, и навыки читателей. В моем новом романе будет не менее 600 страниц, и мне говорят иногда: куда ты так размахнулась, никто не будет читать! Не думаю, что в таких утверждениях есть правда, люди читают книги не потому, что они короткие, а потому, что они интересные. Если книга скучная, то и ста страниц никто не осилит.​

– Почему вы вообще пишете?

– Хотелось бы думать: поскольку мне есть что сказать людям. Мне нравится процесс самовыражения через слово. Хотела бы я стать знаменитой? Мне скорее важно, чтобы мои книги читали. В сербских условиях в любом случае речь идет всего лишь об аудитории в тысячи человек, ну, может быть – в десятки тысяч. Тираж моего последнего романа целиком распродан, но как ты узнаешь, прочитали ли каждую книгу пятеро или половина из тех, кто купил книгу, ее вообще не раскрывала?

– У вас есть какая-то специальная техника литературного творчества?

– Я пишу в свободное от остальной работы время, использую выходные и отпуска. Если бы могла позволить себе не работать, то очевидно, писала бы почти каждый день. Но если ждать вдохновения, то далеко вы не продвинетесь, в литературном труде есть элемент ремесленничества. Вообще писательство состоит из двух элементов: вы придумываете то, что напишете, размышляете о персонажах, строите сюжет, а потом садитесь и пишете. Вот первая часть – прекрасна и привлекательна, другая куда более обыденна. Если уж я сажусь писать, то пишу легко, процесс мне доставляет удовольствие, а заниматься тем, что тебе нравится, приятно. Конечно, бывает по-разному: иногда сидишь пять часов и не можешь составить абзац из пяти предложений. Я довольно точно разрабатываю сюжет, знаю, с чего начну и чем все закончится. Иногда путь к финалу получается не таким, каким я его себе поначалу представляла, но в целом создание книги – процесс спланированный. "Скелет" сюжета занимает примерно 20 процентов от общего объема книги, потом я надстраиваю детали.

Сербский язык гибок в смысле потенциала для выражения мыслей, возможности использования сложных речевых оборотов – как и любой славянский язык, в котором есть падежи. Мне нравятся эти преимущества. В английском, например, длинные предложения воспринимаются тяжело, вынуждают возвращаться к началу фразы. Совсем недавно одна из моих книг вышла на английском. Проблемы у переводчика вызывали ассоциации из области сербской культуры, которые сложно объяснить англоговорящей публике. В таких случаях переводчик сербские ассоциации заменял английскими, скажем, ссылался не на сербских, а на британских писателей, и я не возражала. Просматривала перевод и думала вот о чем: может быть, не случайно в итальянском языке два причастия – traditto ("преданный") и tradotto ("переведенный") – звучат практически одинаково? Писатель при переводе неминуемо теряет часть своего стиля, часть своего "я".

– Как думаете, что движет сейчас литературный процесс как профессию, как ремесло?

– Я недостаточно много читаю, чтобы точно ответить на ваш вопрос. Когда я пишу, то стараюсь не отвлекаться, не поддаваться посторонним литературным влияниям, не читаю художественных книг на сербском языке, ну, за очень редким исключением. Долгие годы моей любимой книгой был роман Меши Селимовича "Дервиш и смерть", но не знаю, как я бы его восприняла сегодня. Мне нравилась классическая школа сербского рассказа – не знаю, много ли вам скажут имена таких наших писателей, как Милован Глишич или Радойе Доманович, с обязательными элементами сатиры, иронии, юмора. Кстати, вот одно негативное развитие современной сербской литературы: иронический элемент из текстов фактически исчез, словно юмор стал менее важен, чем жизненная трагедия. Современные писатели, намеренно или случайно, выбирают трагические нотки. Да, и я тоже так поступаю, но все же в моих книгах находится место иронии.

– Вы переехали в Нови-Сад из Белграда. Почему вам надоело быть столичной жительницей?

– Белград обладает заметной гравитацией для жителей южной и центральной Сербии, а Нови-Сад собирает переселенцев из Воеводины. Причины вовсе не метафизические, просто в больших городах людям легче найти работу. В этом одна из проблем Сербии: все хотят жить в больших городах, провинция пустеет. Я – почти исключение. Здесь, в Воеводине, люди живут медленнее, чувствуют себя более расслабленно, чем в Белграде, здесь меньше невроза и стрессов. Белград становится невыносимым в том, что касается инфраструктуры: чтобы добраться из одного конца города в другой, нужно больше времени, чем чтобы добраться до Нови-Сада, а это 80 километров. В Нови-Саде многие бытовые вопросы решаются вообще без автомобиля, пешком, и это привлекает. Белградское городское пространство – непростое для ежедневной жизни, существование в столице значительно жестче.

– Нови-Сад прежде называли "сербскими Афинами", отмечая особое значение этого города в культурном развитии сербской нации. Эти времена позади?

– Нови-Сад, наверное, был таким в XIX веке, когда одна часть сербов жила в империи Габсбургов, а другая часть, балканская, постепенно освобождалась от зависимости от османов. Главные центры сербского просвещения тогда располагались в Нови-Саде. Конечно, традиция и сейчас кое-что значит, но уже очень давно фокус культурного притяжения переместился в Белград. Если подойти к делу статистически и посчитать число концертов и выставок, проходящих в двух городах, сравнить перечни организаций, работающих в области культуры, то выяснится, что доминирование Белграда абсолютно.

– В Воеводине есть своя литературная школа?

– Я этого не замечаю, разницы между писателями из сербской глубинки, из Белграда или Нови-Сада, по-моему, нет. Мне принципы литературной классификации кажутся другими. Линией раздела стало возникшее двадцать или тридцать лет назад отношение к постмодернизму. В сербской литературе тогда появилось целое поколение интересных писателей-постмодернистов. Наряду с ними служила "старая гвардия", авторы, работавшие в реалистической манере. Начиная с 1990-х годов эта "старая гвардия" по естественным причинам становится все малочисленнее. Изменился и книжный рынок, Сербия еще более открылась миру, переводится множество самых разных книг. Самое значимое писательское размежевание – профессиональное: на тех, кто открыт к сменам жанра, и тех, кто строже относится к требованиям "чистой литературы". Я, например, свободно смешиваю жанры, а вот некоторые мои коллеги бдительно относятся к формам литературного ремесла. Молодежь, конечно, спокойнее относится к стилевому и жанровому разнообразию.

– Последняя из вышедших из печати ваших книг – сборник "Тайные истории", это рассказы, написанные два десятилетия назад. Они и сейчас читаются свежо, не только потому, что хорошо написаны, но, как кажется, и в силу того, что у сербского общества не очень изменилась с той поры повестка дня. Уже по обложке книги видно, что вы пытаетесь соединить прошлое и настоящее. Выходит, травма распада большой страны и череда войн, через которую пришлось пройти бывшей Югославии, по-прежнему остаются актуальными. Время не лечит раны?

– Мне было трудно придумать новую обложку для давно написанных рассказов. Вы правы, идея заключалась в том, чтобы соединить эпохи. В итоге взяли узнаваемую фотографию Белграда (на ней изображены Бранков мост и район Савамала), над которой парит римский орел, потому что один из рассказов посвящен походу римского легиона за Дунай, в страну варваров, который окончился катастрофой, предчувствием распада империи.

Сербы – послушный власти народ. Шума много, дела нет

Понятно, почему болезненные темы по-прежнему интересуют старшее и среднее поколение – Югославия распалась в начале 90-х, войны закончились к 2000-м, это все период зоны личных воспоминаний. Для молодежи такие переживания, предполагаю, ничего не значат или важны только как часть семейной или общественной памяти. Мои родители пережили Вторую мировую войну, конечно, кое-что рассказывали, но для меня события того времени – телевизионный экран, книжная страница, чужие рассказы. У нынешних молодых, как мне кажется, создалось такое впечатление: распад общей страны был неминуем, и войны были неминуемы. С другой стороны, многих двадцати- или тридцатилетних эти вопросы вообще не интересуют, однако они участвуют в общей системе ритуалов – сидеть в кафе, бить кулаком по столу и говорить: "Сербов обидели еще во времена Косовской битвы, но мы им всем еще покажем!". Стоит подняться из-за стола, как все эти заявления тут же забываются. Речь идет о симуляции – о симуляции православия, симуляции национализма, целой системы ценностей.

Нови-Сад: городской центр
Нови-Сад: городской центр

Мне это все кажется пропагандистской кампанией, активная фаза которой началась двадцать-тридцать лет назад и продолжается до сих пор. Предпринимать активные протестные действия не в традициях сербского народа. На словах все готовы к жертвам, а на деле – никто, потому что никто не хочет "высовываться", все прекрасно понимают, что сербский патриотизм – всего лишь разговоры. Я родилась в 1966 году, и конец 1970-х – начало 80-х годов помню хорошо. Почти никто не верил официальной идеологии, по крайней мере верили все меньше и меньше, но до поры до времени люди говорили то, что от них ожидали или требовали власти. Жестких репрессий, в отличие от 50-х или даже 60-х годов, не было, за свободомыслие никто не попадал в тюрьму, но инерция послушания власти сохранялась. То же происходит сегодня: никто вас не арестует, если вы выскажете свое мнение, но потребность не бунтовать у общества сохраняется. Мы живем в плену мифических идей: о том, что сербы борцы, о том, что сербы непокорные, но на самом-то деле они совершенно не такие. Сербы живут со склоненной головой. Другое дело, что они думают при этом – но поступают обычно так, как им скажет власть.

– Интересно, сербов ведь принято считать одним из самых боевитых народов Европы…

– На мой взгляд, все ровно наоборот. Сербы – послушный власти народ. Шума много – дела нет. Сербское представление о самих себе как о народе бунтовщиков не подтверждается реальностью. Думаю, что мы слишком много говорим, поэтому и теряем энергию. Мы опустошаем себя риторикой, сил на поступки не остается.

– Вы жалеете о том, что распалась Югославия?

Никто никогда не говорит: "Мы это делаем из-за денег", хотя очень многое, если не все на этом свете, именно из-за денег и делается

– Да. Почти во всех бытовых смыслах в сравнении с нынешней ситуацией, с тем, что сейчас называют "капитализмом", Югославия выглядела солидно. Если оставить за скобками технологическое развитие, которое за минувшие годы продвинуло весь мир, и Балканы тоже, то качество жизни в прежнее время было выше. Многие плюсы мы потеряли, многие минусы получили. Уничтожена, например, система качественного образования, у молодежи практически нет шансов на достойную работу. Югославия имела много преимуществ, о которых ее граждане, похоже, даже не догадывались.

– Вы думаете, что распад страны можно было предотвратить?

– Думаю, что, наверное, можно было… Хотя нет, что я говорю: если так произошло, значит, по-другому не могло произойти, значит, были для того серьезные причины, их хватило для того, чтобы именно такое развитие событий сделать неизбежным. Если бы мы – все мы в старой Югославии – были умнее, не так напуганы, не позволяли бы так себя в разных смыслах обманывать и коррумпировать… Я считаю, что в основе любой войны – гражданской, религиозной, межнациональной – лежит экономика, чья-то потребность или получить территорию, или заработать деньги. Война в Югославии была вызвана экономическими причинами, какой бы облик она ни приобрела. Никто никогда не говорит: "Мы это делаем из-за денег", хотя очень многое, если не все на этом свете, именно из-за денег и делается. Если бы Югославия выжила, то сейчас была бы страной с населением в 25 миллионов человек, калибра Румынии, но с куда большим экономическим потенциалом. Реальность, впрочем, другая: за исключением Словении, бывшие югославские республики представляют собой сейчас своего рода колонии, поставляющие на чужие рынки дешевую рабочую силу и потребляющие второсортную продукцию.

– Югославский объединительный проект в XX веке дважды потерпел поражение. Похоже, совместное государство южнославянских народов могло существовать, только будучи недемократическим, в виде королевской или коммунистической диктатуры.

"Эстрадный" литературный авторитет в наше время можно заработать не хорошими книгами, а активно выступая на телевидении

– Могла ли бы Югославия быть демократической страной – это зависело в том числе и от внешних обстоятельств возникновения государства в конце Первой и Второй мировых войн. Тито не выдумал Югославию, он получил ее в наследство, коммунисты просто организовали новую социальную систему. Помимо политических причин возникновения общей страны, в обоих случаях по крайней мере частично существовала тяга народов к объединению, пусть определенных слоев этих народов и хотя бы в первое время. Да, в общем государстве были собраны разные народы, с разным уровнем экономического развития, с разными культурными традициями и навыками. Конечно, сейчас говорить о новом типе южнославянского объединения совершенно нереально. Может быть, пройдет сто лет, появятся новые поколения, которые не будут помнить того, что происходило здесь в 1990-е годы, тогда может возникнуть новый единый импульс, но сейчас представлять себе такое невозможно. Кроме того, я не вижу в новом объединении никакого смысла, что бы мы все от него получили? Вместо одной коррумпированной власти – cемь точно таких же, по числу возникших на югославских просторах стран?

– Существует ли в каком-то виде "общеюжнославянский" литературный рынок, общее культурное пространство, обмен идеями?

– Да, в каком-то виде существует. Конечно, не в такой степени, как когда-то, но книги из соседних республик, теперь – независимых государств, все еще читаются, невзирая на то, как называется язык, на котором они написаны. Два года назад я была на книжном фестивале в Хорватии, на острове Корчула. Была приятно удивлена тем, как много хорватов, оказывается, читало мои книги. Проблема вот в чем: литература потеряла общественное влияние и значение, которые имела прежде, люди стали заметно меньше читать, нашлись другие приоритеты. Прежде книга, получившая самую престижную югославскую литературную премию "НИН", расходилась тиражом в 50–60 тысяч, и не только потому, что страна была заметно больше – прежде больше читали. В других отраслях культуры, скажем, в музыке, сотрудничество между бывшими югославскими республиками более активно, поскольку популярная музыка или рассчитанное на массового зрителя кино проще для понимания. Изменилась и система литературных общественных связей, стала больше значить возможность доступа к средствам массовой информации – своего рода "эстрадный" литературный авторитет в наше время можно заработать не хорошими книгами, а активно выступая на телевидении, – рассказала в интервью Радио Свобода сербская писательница Мирьяна Новакович.

Первая книга Новакович, сборник рассказов "Дунайские апокрифы", вышла в 1996 году. После шумного успеха в республиках бывшей Югославии "Страха и его слуги" Новакович выпустила сложный фантастический роман Johann’s 501 (2005) и криминально-политический детектив "Тито умер" (2011).

Константин Сомов. Портрет, сделанный в американской фотостудии «Чудо» в Санкт-Петербурге. 1910-е годы.

Константин Сомов. Дневник [Том 1: 1917–1923; Том 2: 1923-1925] / Вступ. статья, подгот. текста, коммент. П.С. Голубева. – М.: Издательство "Дмитрий Сечин", 2017–2018.

Михаил Кузмин называл его беспокойным прелестным мучителем, замечал, что он любит обставлять своих моделей комфортно, вроде Моны Лизы. Александр Бенуа ценил в нем культурное внимание к предмету. Илья Репин (педагог) обрушился на притворство композиций с уродцами. Хью Уолпол писал, что его "картины свободны от всех ассоциаций времени и места, они – просто выражение индивидуальности". "Нью-Йорк таймс" поразилась парящему воображению и изысканной жестокости его работ.

Перед читателем – дневник этого человека.

Константин Андреевич Сомов (1869–1939) был сыном главного хранителя Эрмитажа, однокашником Бенуа и Философова, учеником академий Петербурга и Парижа, независимым мирискусником, другом северного Гафиза, менеджером поневоле, неутомимым любовником. Успешным художником он стал на рубеже веков, наиболее известен как портретист (писатели и художники Серебряного века, частные заказчики), книжный и журнальный иллюстратор ("Книга маркизы", "Манон Леско", "Дафнис и Хлоя"), создатель уникального театра живописи и графики. Искусствоведы разного времени, отмечая эклектизм (стилизацию) Сомова, писали о влиянии Федотова и Венецианова, Клуэ и Фуке, Бальдунга и Дюрера, Вермеера и Ла Туша, Ватто и Фрагонара, Энгра (об этом говорил и сам герой, см. заголовок) и Бердсли. Я бы присоединил к этому списку и старшего современника Сомова – придворного русского живописца, венгра Михая Зичи. "Меня поразили 6 маленьких рисунков Зичи. Этюды к какой-то царской охоте (врем. Алекс. II), рисованные фигуры с превосходно и подробно акварелированными головками. Изумительное искусство". Художников роднила театральность, тщательность, техничность и отстраненность.

Отношение Сомова к своему творчеству можно назвать сверхкритичным: "я так скверно рисую", "пошлость невообразимая", "жалкий рисунок". Схожие оценки можно встретить едва ли не на каждой странице дневника, а ведь пошлым и жалким рисунком, например, Сомов назвал портрет Рахманинова, в конце концов, впрочем, удовлетворившись результатом: "Вышел он у меня грустным демоном – сходство внешнее не разительно, но все говорят, что я изобразил его душу". Сомов "плавал" в точных науках и с трудом постигал некоторые законы живописи: "Недавно Андрюша Бакст дал мне урок перспективы – совершенно изумительный по простоте. Получил он его от синематографщиков" (письмо сестре 20.06.1933(!)). Скептически относился Сомов к своим коммерческим дарованиям, быть может, потому и покинул США: "Я не умею приспосабливаться к здешним обычаям – пролезанию к влиятельным знакомствам, ухаживанию за богатыми американками, хвастовству" (письмо сестре 17.02.1925).

Любопытно сравнить американскую карьеру Сомова и Николая Миллиоти. Последний прибыл в США в 1925 г. по приглашению миссис Бланш Рейнолдс (Пайн-Брук, Шарлот, Сев. Каролина), которая позировала ему с сыном в Париже. Миллиоти сделал не менее семи портретов, заработал более 12 тысяч долларов, но сидевший в нем демон Дон Жуана все разрушил: "Смешная и трагическая гибель моей американской карьеры, как и нормально для меня, из-за женщины. Из-за влюбленности миссис Рейнолдс, из-за скандала с молоденькой негритянкой, лицемерного, комического, но закрывающего мне рот как джентльмену".

Как суждения современников о Сомове-художнике, так и их мнения о Сомове-человеке отмечены противоречивостью. П.Нерадовский и В.Милашевский нашли в нем сходство с Чичиковым, а в его жилище – со шкатулкой гоголевского персонажа. Кузмин прозвал его приказчиком из суконного отдела (для солидных покупателей). Давний и близкий друг Валечка Нувель был уверен, что женщины на картинах Сомова – это сам художник (ср. с героиней фильма "Чай с Муссолини" Эльзой Моргенталь Штраусс-Армистан, alter ego Дзеффирелли). А Вера Шухаева, швея в "Парижачьих" Ильязда, считала, что "однажды отдав кому-то свою любовь, Сомов уже не изменял ей". Сам герой утверждал необходимость соединения поколений (20-летних юношей и 70-летних стариков) и не сомневался, что в людях (не во всех) заложено таинственное стремление к добру (запись о разговоре с сыном Джойса 19.11.1927).

Исследователи и друзья Сомова не могли пройти мимо двух тем его творчества – смерти и любви. Дневники подтверждают и дополняют их мнения. В. Воинов писал о "дыхании Смерти", что источают работы художника:

"Гроб открыли. Вместо лица через густую вуаль сквозило что-то лиловое, смятое" (похороны Анастасии Чеботаревской, 05.05.1922).

"Павлову сожгли, и рассказывают, что пепла было так много, что он не уместился в урну, и его предложили присутствующим, которые завернули остатки в газетную бумагу и унесли" (письмо сестре 23.02.1931).

Узнав о смерти Петра Волконского в сумасшедшем доме (вообразил себя Антихристом, большевики преследуют, подавленное гомосексуальное влечение, жена – дочь Рахманинова – на девятом месяце), Сомов записывает: "Чудный, теплый, жаль умирать в такой день, и я невольно чувствовал уют, что это не я умер" (12.08.1925).

Он у меня в объятиях сейчас, завтра его не будет, и, м.б., это навсегда. Но чувства отчаяния и горя не было

"Католич.месса, с цветн. стеклами окна, свечи, цветы и растения навели меня опять на тему, задум. ранее – не похоронную, а греховную…" (похороны дочки Добужинских, 28.06.1919). Именно таким был жизненный и творческий вектор Сомова – от смерти к любви. Пожалуй, в интимной жизни Сомов придерживался стратегии своего кратковременного любовника Мих. Кузмина, автора стихотворения-песенки "Если завтра будет солнце…" Дневник в день прихода к власти большевиков содержит такую запись: "Он у меня в объятиях сейчас, завтра его не будет, и, м.б., это навсегда. Но чувства отчаяния и горя не было". Так Сомов расставался с Хью Уолполом, английским литератором, служившим в русском Красном Кресте во время Великой войны. Двухлетний роман Сомова и Уолпола на фоне войны и краха империи немного напоминает так и не воплощенную Хамдамовым и Харитоновым канву "Нечаянных радостей".

Похожие слова Сомов мог написать и писал о своем 20-летнем союзе с Мифом Лукьяновым, умершим у него на руках, или о странной связи с Беатрисой Кан, или о частых визитах в дома свиданий, бани, общественные туалеты.

Константин Сомов и Мефодий Лукьянов во дворе их дома в деревне Гранвилье. Середина — вторая половина 1920-х.
Константин Сомов и Мефодий Лукьянов во дворе их дома в деревне Гранвилье. Середина — вторая половина 1920-х.

Сомов далеко не всегда писал с натуры, и писал не только о любви и смерти, но повседневные впечатления были источником его вдохновения, и дневник не единожды это фиксирует это: "Странная радуга: над самым горизонтом круглый кусочек ее, как зайчик от зеркала на стене. Вздымавшиеся волны сквозили против солнца, как большие граненые изумруды".

Дневник 1917–1925 гг. замечателен тем, что читатель вместе с автором совершает почти что кругосветное путешествие; Сомов живет в России, США и Франции.

В России Сомов и семья его сестры претерпевает жизнь в годы революций, войн и коммуны: карточную систему, холод и стихийный товарообмен, праздничные факельные шествия и 8-часовые очереди за хлебом, "с сегодняшнего дня мы перестали владеть нашим домом" (26.01.1918), слухи о приходе англичан, бомбардировках с аэропланов и объявлении Петрограда вольным городом. На страницах дневника человека из башни слоновой кости появляется кровь: "Трупы в Обух. больницу были доставлены сов. голыми – обкрадены. Публику для опознания нельзя допускать без сторожей – крадут сапоги и простыни и пр. Как убивали в креп. юнкеров. Солдаты и матросы отказались. А убив. Кр. гвардия неумело и жестоко" (2.11.1917). Карательные органы забираются в дом Сомовых: племянник Евгений находился под арестом в августе-сентябре 1918 г. (и постарался уничтожить в дневнике следы своего заключения и ряд других рискованных сюжетов); племянник Дмитрий, офицер Балтийского флота, был выслан вместе с множеством военных из Петрограда в августе 1921 г., когда был раскрыт т. н. "заговор Таганцева" (близкий знакомый Сомова, искусствовед С.Ухтомский был тогда расстрелян). Спутник Сомова Мефодий Лукьянов эмигрировал с Михаилом Кралиным (другом) еще во время гражданской войны, и сам художник знал, что "сволочь хочет пакостить". Оказия с отъездом случилась в декабре 1923 г., когда Сомов был назначен представителем от Петрограда в комитет Русской художественной выставки в США.

История этой выставки (март-апрель 1924 г. в Нью-Йорке, затем в ряде городов Сев. Америки до осени 1926 г.) напоминает увлекательный роман: половина членов комитета не вернулась в СССР, самая громкая рецензия в "Нью-Йорк таймс" называлась "Русские художники ехали за американским золотом, но остались в долгах", менеджеры едва не судились между собой, а на обратном пути пароход "Балтика", в трюме которого везли картины, потерпел аварию (возможно, этот случай стал прообразом одного из эпизодов сокуровской "Франкофонии").

Константин Сомов и английский писатель Хью Уолпол в униформе русской армии. Вторая половина 1910-х гг.
Константин Сомов и английский писатель Хью Уолпол в униформе русской армии. Вторая половина 1910-х гг.

Сомов прожил в Америке, в общей сложности, более года (январь-июнь 1924 г., сентябрь 1924-го – май 1925 г.) и подробно и не без восхищения писал о достижениях архитектуры (небоскребы и мосты), богатстве материальной культуры (кафе, магазины, шоу), иногда Нью-Йорк напоминал ему город "Арабских сказок" (ср. с рассказами О. Генри), но свое художническое будущее связал со Старым Светом (о причинах говорилось выше, вдобавок Сомов однажды стал жертвой шантажа).

Вторым домом художника стала Франция, где он чувствовал себя вполне уютно в космополитическом пруду: "громадное мухоедство", сплетни и пересуды, устаревшие красавцы и красавицы с прежними аппетитами и притязаниями, "прислуга не то малайцы, не то гаванцы", дирижер-еврей из Германии, арабский принц в 36-м поколении, русский музыкант с норвежской женой. Главная резиденция Сомова была в Париже: "Туман, все голубое, бледная луна, особенного цвета зелень, светящаяся вода Сены". Кроме того, Сомов с Лукьяновым приобрели ферму в Гранвилье (департамент Эр): "Жизнь примитивная, обстановка сельских романов Жорж Санд". Позднее, уже в 30-е гг., там будут жить молодые художники "Иконы" (Успенский, Круг, Буданова). Во Франции Сомов и умер.

Дневник героя – это и окно в мир его мнений. Сомов был не только профессиональным художником, но и превосходным музыкантом-любителем, завсегдатаем театральных, кино- и концертных залов, алчным читателем книг. Жанр дневника позволял не стесняться в выражениях.

Экспрессионисты, кубисты и др. модернисты – отвратительны; "левые" советские художники – мерзкие, наглые и глупые

Александр Яковлев был виртуозом без живописи и души. Борис Григорьев "замечательно талантлив, но сволочной, глупый и дешевый порнограф". Многие вещи Бакста оскорбительны, а советский павильон на парижской выставке 1925 г. (архитектор К. Мельников) – безобразен. Экспрессионисты, кубисты и др. модернисты – отвратительны; "левые" советские художники – мерзкие, наглые и глупые. Дали великолепно рисует, сюжеты его возмутительны; "Филонов меня заинтересовал – большое искусство, хотя и неприятное".

Доставалось и писателям. Михаил Кузмин в конечном счете был назван тривиальным. Джойс, "мало разговорчивый и медлительный", туманен и однообразен, а "Улисса" Сомов не прочитал и половины, да и то с трудом и без всякого удовольствия. "Блок глуп (я его и по стихам всегда считал таким), безвкусен и типичной русс.культуры, т.е. полукультуры". И Пруст, поначалу "великолепный и мучительный", был сочтен претенциозным снобом.

В современной музыке Сомов-меломан предпочитал джаз, танго и шансонетки, они казались более остроумными, блестящими и трогательными, нежели сочинения "кабинетных сухарей" – Прокофьева, Стравинского, Метнера (музыка последнего "вся испещрена козявками и прыжками").

В театре Сомов решительно был зрителем, хотя и сделал для антрепризы Карсавиной-Владимирова семь костюмов в 1924 г., а в Петрограде учил "дурочку-хористку" гримироваться. И на сцене художнику авангард не нравился: постановка 1-й Студии МХТ "Короля Эрика ХIY" названа скверной, игра артистов – безобразной, и Мих.Чехов не понравился; равно и "Миракль" Рейнхардта "без всякой поэзии, много ридикюльных претензий". Предпочтение Сомов отдавал крепким репертуарным драмам: "Американская достоевщина; было интересно, и хорошо играли все" ("Страсть под вязами" Ю. О`Нила, 19.03.1925).

Сомов не только исправно посещал кинотеатры, где бы ни оказывался, но и живо интересовался кинопроизводством. В частности, побывал на съемках картины "Лебедь" (пьеса, Ф.Мольнара, реж. Д.Буховецкий, художник Мельцер, в гл.ролях Ф.Ховард и А.Менжу) на студии Ласко (Нью-Йорк): "Буховецкий консультировал меня относ. формы cake`a, на кот. надо сочетать корону и вензеля, и я ему быстро набросал". Сомов обсуждал с режиссером идею экранизации "Влюбленного дьявола" Казота (24.10 и 7.11.1924, любопытно, что Кузмин написал пантомиму по этому же роману).

Подытоживая, повторю, что во всех искусствах Сомов искал зазор между академизмом и модернизмом и находил его в стилизации.

Нельзя не остановиться на эдиционных принципах. Публикация дневников и частной переписки, как известно, дело этически неоднозначное. Можно вспомнить мнение Гончарова: "Мы заставим высказывать тебя твоими же словами, чего ты не сказал бы сам; ты более не принадлежишь себе, мы взроем всю твою жизнь – и все предадим любоведению и любопытству толпы" ("Нарушение воли", 1889 г.). Но нужно привести и чеканную формулу Стоппарда: "Информация сама по себе, информация о чем угодно – свет" ("День и ночь", 1978 г.). Сомов вел дневник, вероятно, на протяжении всей сознательной жизни; записи до 1914 г., исключая некоторые путевые, возможно, уничтожил, как и множество ранних работ; старые дневники редактировал и переписывал; в описаниях интимных сцен прибегал к "макароническому" языку, кое-что зашифровал.

Первое знакомство с перепиской и дневниками художника состоялось в 1979 г., когда вышла книга "К.А.Сомов: Письма. Дневники. Суждения современников". Составители-редакторы Ю. Подкопаева и А. Свешникова, находясь в жестких рукавицах советской цензуры, сумели подготовить ценное и научное издание, но не могли избежать множества купюр. Редактор нынешнего издания, конечно, сгущает краски, говоря, что Сомов в книге 1979 г. предстает "непрестанно брюзжащим насельником брежневского пансионата для творческих работников". Советские люди умели читать между строк!

Разумеется, новое издание Сомова – совсем иная книга. Проделавший огромный труд Павел Голубев твердо заявляет, что "в этой публикации нет ни единого умолчания, не сделано ни одной купюры". Важный и ценный архивный источник наконец становится общедоступным. А его почти что могло и не быть: "Возвращаясь домой, чуть было не был побит двумя матросами за то, что не ответил им на вопрос о дороге. Один меня толкнул в спину, т.ч. я чуть было не упал, а другой размахнулся, чтобы дать мне по голове, но задел только за шапку, потом они стали между собой ссориться. В конце концов, менее пьяный вернул мне потерянные мной калоши" (21.02.1920). Сколько подобных случаев заканчивалось убийствами!

Загрузить еще

XS
SM
MD
LG