Пограничье как напоминание. Иван Пауков – о цветах на могилу

– Хотите вот этот букет, синьора? Пожалуйста! Тридцать лир!

Маленький цветочный рынок, угнездившийся под сводами ренессансной галереи, кажется опрятным и хорошо организованным предприятием – особенно на фоне стихийных толкучек, которые теперь на каждом шагу в любом итальянском городе. Война кончилась два года назад, но все еще кажется, что это случилось вчера. В обнищавшей стране, где разорились сотни крупных предприятий и друг за другом рухнули все банки, не бедствуют лишь обладатели недвижимости и иного ликвидного имущества. С недавних пор за смешные гроши здесь можно купить все что угодно – были бы те гроши.

В Риме, Милане и Турине многие думают, что в малых городах, где отсутствуют многотысячные армии безработных, где не видать ни настырных попрошаек, ни толп, в которых так легко орудовать вездесущим карманникам, где куда ближе к неизменно щедрой земле, и почти у каждого на той земле трудится если не родственник, то знакомый или сосед, – выживать намного легче. Однако на северо-восток страны эти логические доводы едва ли распространяются. Уже несколько лет подряд сюда тысячами бегут этнические итальянцы и италоязычные с восточного побережья Адриатики, и у большинства этих людей здесь нет никого и ничего. Даже крыши над головой.

Все, что у них еще остается – довоенные документы, родной язык, которым больше не страшно пользоваться, да надежда, что великие державы-победительницы удержатся от дальнейшего потакания аппетитам маршала Тито, и границу очередной раз не сдвинут на запад, как это уже недавно случилось. А значит, не придется бежать дальше.

Впрочем, стройная красавица Лена, купившая букет хризантем в галерее на площади приграничного города Гориции, – никакая не беженка, а самая что ни на есть местная жительница. Совсем недалеко от этой площади - кладбище, для которого хризантемы и предназначены. И именно на том кладбище, разделенном свежей колючей проволокой сместившейся к западу государственной границы, и разыграется основное действие пронзительной 17-минутной драмы.

Оригинальное (на местном диалекте) название короткометражной киноленты “Cos Te Costa”, снятой минувшей осенью режиссером Давиде Дель Деганом, и в конце января показанной на Триестском кинофестивале (TSFF), в англоязычной версии почему-то звучит “Too Much To Ask”, – зато на русский переводится с предельной точностью слово в слово: “Что тебе стоит”. Эти слова восьмилетний Антон, сынишка Лены, адресует югославскому пограничнику после безуспешных мольб матери взять букет, который она протягивает из-за проволоки, и положить вон на ту могилу, – только и всего.

Действительно, что стоит рослому дядьке с ружьем сделать три шага от проволоки к могиле? Уж как мама его просит, чуть не плачет, вот и сигареты итальянские пробует сунуть, а он ни в какую! И видно же, что не сволочь, хороший, вроде, парень, но явно нас не понимает, и очень опасается. Как бы ему получше объяснить?

Парень и вправду сконфужен. Ни местный диалект, ни литературный итальянский, ни даже те пара слов по-словенски, что знает Лена, ему незнакомы, родом он из Сараева, и это единственное, что удается понять итальянцам. Ясно, что из их жестикуляции страж границы кое-как улавливает, о чем речь. Но на действие не решается: того и гляди нагрянет офицер с инспекцией, и тогда ему несдобровать.

Офицер действительно является в сопровождении угрожающего вида овчарки – и как назло, ровно в тот момент, когда его подчиненный уже, было, решился… затем следует несколько острых монологов на разных языках, дающих, однако, время успевшему продраться сквозь проволоку Антону (надо же показать могилу этому босняку, а то еще перепутает!) ретироваться на итальянскую сторону. Однако при всей демонстративной брутальности старший по званию совсем уж скотом не оказывается: сделав обеим сторонам суровые внушения, он удаляется, и благое дело удается довести до конца.

"Cos Te Costa" – фильм игровой, поэтому все его действующие лица вымышленные. Но разрезанное колючей проволокой кладбище – исторический факт, памятный многим. Как и северо-восточные окраины Гориции с очень нарядным и удобным, в лучших габсбургских традициях, вокзалом, однажды утром оказавшиеся в другом государстве. И множество историй, подобных приключению условных Лены и Антона, рассказывают до сих пор. Бывают среди них и вполне комичные – скажем, о корове, случайно забредшей в Югославию и ценой полуторамесячной международной переписки получившей “разрешение на репатриацию”. Или о нужнике в углу чьего-то двора, среди ночи “присоединенном” к СФРЮ и там окончившем свой век.

Выпускник Триестинской alma mater (с дипломом политолога!) режиссер Давиде Дель Деган намеренно предпочитает региональные сюжеты: такой выбор делали и продолжают делать многие творческие люди родом с итало-словенского пограничья, от Бориса Пахора до Клаудио Магриса, в начале 80-х посвятившего особенностям “приграничной” идентичности специальное эссе. Береговая полоса Триеста стала фоном исполненной чуть меланхоличной иронии – и самой известной до последнего времени - документальной ленты Дель Дегана “Последний пляж” (“La Ultima Spiaggia”). Попавший в официальную селекцию Каннского фестиваля 2016 фильм затем показывали на многих площадках мира, от Хайфы до Любляны.

Созданный в рамках одного из трансграничных арт-проектов, когда итальянская Гориция и ее словенское продолжение, Нова Горица, “работали” Культурной столицей Европы-2025, “Cos Te Costa” на первый взгляд сфокусирован лишь на очень частной и одной из многих микроисторий людей пограничья. Однако, в действительности фильм поднимает куда более широкий круг проблем – да и адресован максимально широкой аудитории. Неслучайно на роль Лены была приглашена легко узнаваемая и любимая публикой Ксения Раппопорт, которую многие в Италии считают определенно своей актрисой.

Намекнуть на это не упускают случая даже очень осторожные в выражениях дипломаты. “Ничего удивительного, – признался мне один из здешних приятелей, – с Ксенией Раппопорт у нас, итальянцев, ровно как в той шутке про утку. Если она выглядит, как мы, говорит, как мы, жестикулирует, как мы, снимается в наших фильмах, получает наши награды – и не только от фестивальных жюри, но и от итальянского государства, – то кто же она, как не итальянская актриса?! А где она родилась, и какие у нее паспорта – частности биографии, для широкой публики не слишком важные”.

Но дело не только и не столько в международной славе Ксении Раппопорт.

Дело еще и в том, что в общеевропейской оптике начала 2026 года любые острые сюжеты с пограничья прочитываются уже совершенно иначе, чем в конце 2010-х. Первой цезурой стала пандемия, когда, массово сидя под домашним арестом и пассивно наблюдая трагикомическую репетицию Апокалипсиса, мы, европейские граждане, вдруг перестали узнавать свой давно обжитый, комфортабельный и любимый дом. В котором на памяти тех, кто помоложе, запертых дверей не существовало вообще никогда.

И следом – тут же, без передышки, – в Европе вспыхнула большая война.

Разве кому-то сегодня неясно, что римейк драмы матери и сына, сквозь проволочные колючки протягивающих цветы смущенному человеку с ружьем, может с не меньшим успехом быть сыгран в совсем недавних “ковидных” декорациях? Разве кто-то еще сомневается, что уже очень скоро, после наиболее вероятной заморозки войны по линии соприкосновения (ведь настоящий мир вряд ли возможен, пока существует преступное российское государство), – украинская земля не покроется струпьями колючих проволок и сыпью минных полей, а у многих украинцев непременно кто-нибудь или что-нибудь да останется по ту сторону?

Труднопреодолимые кордоны, разделяющие близких (неважно, живых или мертвых), что видим мы на экране – они точно достояние истории? Или тревожное напоминание и предупреждение? Кто сейчас возьмется утверждать, что все это не повторится – пусть и не буквально в той форме, что в ХХ веке, но тем не менее?..

Мы ведь давно позабыли, как жили в окружении кордонов и шлагбаумов. Да, кое-где по краям Европы все еще остаются сложные и спорные регионы. Никуда не делся Белфаст, где иные кварталы на ночь герметично задраивают металлическими воротами трехметровой вышины, а порядком проржавевшие проволочные заграждения с вышками и блокпостами до сих пор проходят по улицам Никосии. Но в сердцевине континента о том, что попали в другую страну, мы часто узнаем лишь по смене языка на дорожных знаках. Хотя еще сорок лет назад все было совсем иначе. Однако Европа справилась.

Известно же, что почти всеобщая неудовлетворенность границами, проведенными “концертом великих держав” в Париже и Версале по окончании Первой мировой войны стала одним из триггеров Второй мировой. Однако и после нее границы прочертили в угоду политическим амбициям держав-победительниц, из которых в полном смысле европейским государством была лишь Франция (впрочем, обладавшая наименее веским голосом в четверке триумфаторов). Ясно, что новая демаркация в центре Старого континента, где этнолингвистические границы нигде и никогда не совпадали с административными, была задачей не из легких – особенно для сверхдержав, не слишком знавших и еще меньше старавшихся ту Центральную Европу узнать. Сплошь и рядом демографическую структуру целых регионов пытались “подогнать” к соответствию новым кордонам, что привело к очередным этническим чисткам – от институционализированных, вроде трагической “операции Висла” и постыдных массовых выдворений, кое-как прикрытых фиговым листком “обменов гражданами”, до откровенно диких, вроде преследования иноязычных меньшинств нерегулярными вооруженными формированиями, как в Истрии и Далмации.

Неудивительно, что и к тем новым границам (а равно и к иным вновь подтвержденным версальским) у многих обитателей континента снова возникли вопросы, которые публично задавать не рекомендовалось.

Падение Берлинской стены, безусловно, дало европейцам надежду на исчезновение шлагбаумов и колючих проволок, однако по-настоящему исчерпывающим ответом на застарелые “стыдные вопросы” стало расширение Европейского союза.

Заодно было покончено с многолетними опасениями жителей – да и местных властей – многих пограничных районов. В конце 90-х, в ответ на мое изумление плачевным состоянием исторических городов Силезии, я часто слышал от живущих там поляков, что-де с оптимизацией инфраструктуры и реставрацией старины не стоит торопиться: “а вдруг немцы вернутся и заберут все себе?” Еще в первые годы века в Хорватии на полном серьезе обсуждалось, нужно ли спешить с присоединением к ЕС: “ведь тогда явятся итальянцы и выкупят все наше побережье!” Впрочем, уже к середине нулевых цены недвижимости на восточном берегу Адриатики сравнялись с таковыми на западном, а вскоре их обогнали; народные страхи поутихли, и хорваты проголосовали за вступление в ЕС, куда их страну давно приглашали. Когда я покупал сельский дом в Трансильвании, Румыния уже обладала полноправным членством, однако гражданам иных стран Евросоюза все еще не позволялось владеть румынской землей; при транзакциях с ними землю номинально записывали на местных жителей – “до изменения соответствующего закона”, как предусмотрительно отмечали в актах нотариусы. Спустя пару лет эти изменения вошли в силу.

Сегодня никого не удивляет, что жители западных районов Польши покупают дома по немецкой стороне границы: ведь там они дешевле! Что граждане одного государства по несколько раз на дню пересекают границы другого: ведь там у них работа. Все больше этнических немцев, в 80-е – начале 90-х массово покинувших Трансильванию, туда возвращаются – кто на сезоны, а кто и навсегда. Итальянские потомки беженцев из Истрии без опасений могут селиться в родных местах своих дедов, где больше не сталкиваются с враждебностью: ведь точно также и любой хорват может обосноваться где угодно в Италии! Замысловатая мозаика европейских “малых пограничий” потихоньку оживает в своем историческом многоцветье.

Все это долгий, десятилетиями измеряемый процесс, и понятно, что многие европейцы, особенно молодые, полагали его чем-то само собой разумеющимся, – ровно до того момента, пока с начала 2020-х не начали получать одну встряску за другой. Пока не обнаружилось, что раздражавшее многих возведение фортификации на восточных рубежах Польши – не параноидальный эксцесс ее тогдашнего националистического правительства, но адекватная реакция на растущую экзистенциальную угрозу для всей Европы.

А затем, уже в разгар укрепления линий обороны во всех странах ЕС, сопредельных РФ и Беларуси, в “клуб” пограничных государств неожиданно угодили и Дания, и (в определенной степени) даже Великобритания. Поскольку выяснилось, что сегодня европейскому проекту – и европейскому единству – угрожает не только привычно “дикий Восток”, но и стремительно дичающий Запад.

Ясно, что обе угрозы едва ли сопоставимы, очень уж разного они свойства. Но также ясно, что политическая Европа получила двойной вызов, с которым ей предстоит справиться. Альтернативы у нее нет, а на кону – ее выживание.

Сегодня все мы – на границе.

Иван Пауков – журналист и историк искусства

Высказанные в рубрике "Мнения" точки зрения могут не совпадать с точкой зрения редакции