Житель Нью-Йорка пишет, что благодаря Трампу, он, американский бедняк русcких кровей, стал чуть-чуть лучше чувствовать себя в метро. "По крайней мере, уже не загибаюсь, выходя из этого ада тоже в ад, но не такой настоящий". Оказывается, в поездах стало меньше всякой всячины, особенно из числа "понаехавших", привыкших не только ничего не делать, но портить жизнь встречным-поперечным, и если бы только своим видом.
С человечеством не соскучишься. Пока разбирались с классом "эксплуататоров трудящихся", незаметно рос и утверждался класс бездельников настоящих, природных. В моём украинском селе они ходили, часто шатаясь, под ярлыком "крикуны", они же "горланы" в досоветской России. Одним из них называл себя поэт Маяковский: "Слушайте, товарищи потомки, агитатора, горлана-главаря!". Слово "горлан" он мог взять у историка Соловьёва. Тот считал, что именно они, громогласные бездельники, сбивавшие с пути таких же тёмных, но не таких речистых односельчан, накликали закрепощение крестьянства.
Смотри также Чудны дела. Анатолий Стреляный – о диалоге москвича и киевлянина"Защитникам трудящихся" с их компартией предшествовали "народники". Эти выше всех ставили не рабочий класс, а крестьянство. Им-то и было суждено дожить до наших дней – дожить, находя бездельников чуть ли не в каждом, кто занят не в поле, на лугу и скотном дворе.
Однажды признанная современная украинская поэтесса порадовала своих поклонников двумя строками, которым суждено ещё долго жить в сети, да и за накрытыми столами:
Все менше тих, хто вміє сіять хліб,
Все більше тих, хто тягне хліб у пельку.
"У пельку" значит в глотку или в пасть.
Того смысла, что в этих строках, изначально не было ни в украинской пословице: "семеро до рота, один до роботи", ни в русской: "один с сошкой – семеро с ложкой", ни в похожих у всех народов. Явно подразумевались невезучие семьи, в которых только один кормилец, а остальные – малые дети или старики.
Только с течением времени народная зависть вывела эти слова за пределы семьи и отнесла их ко всем, кто не с сошкой. Тогда-то, наверное, в моей Слобожанщине и появился хутор Семиротовка, от слов "семь ртов". Так окрестное крестьянство заклеймило маленькое поселение на удобном перекрёстке дорог, жители которого жили с торговли – с того, что потом было внесено в советский уголовный кодекс под названием "спекуляция".
("Семеро с сошкой", "семь ртов", "Семиротівка"… Ни к селу, ни к городу вспоминаются другие семёрки. Вавилон знал семь таинств, храм в Иерусалиме освещался менорой – семью лампами и т.д.).
Дело вокруг Семиротовки было не только в зависти, без которой не стоит, как и без праведника, село, а в том, главным образом, чтó её питало в окружающей земледельца действительности. Города! Города, в которые стали тянуться селяне, причём самые из них живые и довольно равнодушные к ниве и хлеву.
Казалось бы: неужели трудно было тому же "народнику", не говоря о "народнице", сразу понять, что города растут и множатся не потому, что так решил кто-то нехороший, а потому, что человеку в них жить легче и веселее? Город предлагает такое разнообразие занятий, какого в деревне невозможно себе представить. И свобода, свобода! В городе, даже сталинском или путинском, её намного больше, чем в селе.
Жизнь, однако, менялась быстрее, чем сознание "мастеров культуры", не говоря об их читателях. Представления о прошлом, настоящем и желанном будущем у многих из них и сегодня остаются более или менее патриархальными. Под всем "народным" они понимают, не говоря об этом прямо, всё несовременное. Патриархальное – значит что-то из той старины, когда большинство населения составляли крестьяне, а тягловую силу – лошади и быки, не считая женщин и мужчин с тяпками, сохами, косами и цепами. В семье был один "решала", а по-древнегречески "патриарх". Он старше всех по возрасту и потому главный. Только поэтому.
Улучшать, облагораживать те времена своим воображением, особой, тонкой чувствительностью (соплями, как говорят грубияны, для которых нет ничего святого) – какое приятное занятие для человека, которому скучно стоять обеими ногами на земле, а хочется парить над нею! И, конечно, сочувствовать деревне, оплакивать её судьбу, потому что она перестаёт быть привлекательной для молодёжи и постепенно исчезает. И винить в этом власть и всё прочее имущих. Какой ты писатель, не говоря о поэте, если не прославляешь (живя в городе) деревню и не оплакиваешь её судьбу! Какой ты публицист, если не находишь и не тянешь в высший суд тех, кто не желает добра деревне?!
В болтовне, которая льстит, в сущности, уже бывшей деревне, нет ничего особенно плохого. Нет хотя бы потому, что этой болтовнёй никто не руководствуется, даже если бы хотел. А коль так, то почему и не поумиляться тому, что больше не имеет отношения ко всему, что вокруг тебя, да и в тебе самом? У кого есть глаза, может между делом взглянуть и на цифры. Сеятелей всё меньше, это так, а урожаи всё выше, и хлеба на планете всё больше, хотя хватает ещё не всем. Какие страны во главе списка крупнейших в мире продавцов продуктов земледелия и животноводства? Первые, конечно, США, вторая Бразилия, а третья – крошечная Голландия, и она, между прочим, зарабатывает на этом не так уж мало по сравнению с первой: 118 миллиардов долларов против 168! И основным работником на их фермах и полях является не человек, а машина. Двуногие вот-вот станут просто ненужными в самом важном для человечества деле.
Вот такой поворот истории. Сокрушаться по этому поводу – это уже не значит подстрекать доверчивых людей к бунту, а просто развлекать их и обижать природу вещей.
А что же город? Как насчёт тех, о ком пишет мне бедный русский житель Нью-Йорка – о людях, которые тянут "хліб у пельку", не умея и не желая его выращивать не в буквальном, а в переносном смысле? Речь о подвиде двуногих, которым ничего не надо, кроме как лежать на печи, а сползать только по нужде. Похоже, что удельная масса таких – величина постоянная. Пока что многие из них околачиваются в бесчисленных госучреждениях, существующих, по сути, только для них. Другие наслаждаются положением чистых паразитов на всевозможных "социалках" или неизвестно на чём.
Не станут ли в будущем войны одним из занятий, вносящих разнообразие в существование человечества?
Другими словами, на наших глазах человек, благодаря науке и технике, отделяется от производства. Как и предсказывал Карл Маркс. Он называл это освобождением двуногого от "проклятия труда" и верил, что тот всё равно не будет бить баклуши, а станет наконец заниматься только тем, что будет ему в удовольствие. Это вызывает сомнения, но, возможно, не стоит торопиться. Наука только начинает серьёзно разбираться с человеческим мозгом, который до сих пор использует всего несколько процентов своей мощности. На что он будет способен, когда Маскам повезёт поднять его продуктивность хотя бы наполовину, я, например, не осмелюсь себе представить, зато хорошо вижу сбывшимся одно остроумное, но и деловитое "предсказание".
Речь идёт об особой сегрегации. Страна, или как там будут её называть, разделяется на две зоны. В одной живут люди, которые любят что-то делать на радость себе и на пользу окружающим. Тот же Маркс употреблял слово "творчество". В другой зоне ловят кайф ленивые. Они там на всём готовом – у них есть всё, потому что на планете уже царит принцип "каждому – по потребностям". Вряд ли будет не хватать людей, желающих попасть в эту благословенную зону, в этот Рай. Но только тем из них, кто потом пожелает заняться чем-то, кроме развлечений, будет позволено перейти в первую зону, из Рая в Ад – ад творчества.
Российско-украинская и другие войны наших дней, всё необычное, что происходит вокруг них, наводит и на другую мысль. Не станут ли в будущем именно войны одним из занятий, вносящих разнообразие в существование человечества, когда оно окончательно освободится от "проклятия труда"? Что-то вроде гладиаторства "с жиру", людоедское сочетание творчества и развлечения…
Анатолий Стреляный – писатель и публицист
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции