Всемирно известный. Анатолий Стреляный – о трех ипостасях

Конец советского периода украинской истории и культуры (1917–1991) ознаменовался для меня обновлением одного из самых известных литераторов того времени. Его смелая, комичная, но одновременно серьёзная самореклама работает до сих пор, хотя сам он уже в мире ином.

Он объявил, что в нём отныне сосуществуют три персоны, три героя, каждый из которых ещё недавно должен был бы вызвать двух других на дуэль. Первый герой – православный. Второй – коммунист. Третий –националист. Христианин, пусть он и православный, не может быть ни коммунистом, ни националистом. Коммунист, в свою очередь, не может быть ни христианином, ни националистом. Ну, а националист, понятно, не может быть ни христианином, ни коммунистом.

– И вот перед тобой стою я: и то, и другое, и третье в одном лице.

– Гадко, но по-своему мило, – сказал я ему однажды.

– Ну, как есть, – быстро и необидчиво ответил он. – Я бы только добавил к твоему дружественному определению своё слово: "трогательно". Получилось бы, что приключившееся со мною "гадко, но мило и трогательно".

– Согласен, – сказал я. – Главное то, что ты не против слова "гадко".

Для своей малой родины он был величиной всемирно известной, не меньше. В Украине нет села, которое не породило бы кого-то всемирно известного: если не поэта, так художника, если не актёра, так военачальника. Хутора такого тоже нет.

– Теперь скажи мне, – переключался он на меня, – кем из этих троих ты сам успел побывать. Христианином был?

– Нет.

– Националистом?

– Нет.

– Значит, только коммунистом?

– Только им, – вздохнул я.

– Это тебе было за твои грехи, – рассмеялся он.

Оправдываясь (перед кем?!), я говорил, что почти до самого советского конца ратовал, конечно, за социализм, это стыдная теперь для меня правда, но за социализм ни в коем случае не совковый, а за настоящий, то есть человечный и, так сказать, грамотный. За что-то вроде той милой (опять лезет это слово!) нелепости, которой манила таких, как я, "Пражская весна".

– Неважно, весна или осень, – сказал он. – Коммунист, он и есть коммунист, не отпирайся.

Поэт, он любил вслух пообщаться с некоторыми покойными собратьями. Что они говорили ему, до меня не доходило, а что он – им, слышал. Обычно это были известные заграничные мастера украинского слова, а кто-то и дела. Обращался он к ним снисходительно-заговорщицки.

– Я ценю в тебе украинца, а коммунист ты, социалист, как Франко, или даже гитлеровец, каким ты был на посту редактора газеты "Волынь" при немцах, мне всё равно, – говорил он тому же Уласу Самчуку. – Главное, что та твоя газета была украинской. Поэтому я охотно заталкиваю тебя в нашу сокровищницу. И будешь ты, кроме прочего, за ненавистные тебе колхозы. За правильные, честные колхозы, а не за кулаков-фермеров! И тот факт, что ты не одобришь меня за эту манипуляцию, для меня не имеет значения. Нашей с тобой Украине я отрекомендую тебя таким, каким, по моей прикидке, ты ей нужен: великим художником и настоящим колхозником. Ты обязан согласиться, что Украине нужны только такие истины, которые будут помогать ей быть в хорошей форме.

Препираясь, мы были почти одинаково рады, что на дворе уже не та погода, когда такие разговоры могли приводить к гибели одного или даже в конце-концов обоих собутыльников. Причём, приговоры, вплоть до смертных, они выносили друг другу раньше, чем казённые суды-тройки – в своих статьях, а то и в стихах на страницах газет и журналов, с трибун и сцен. Что касается нас двоих, то, даже накричавшись, мы могли довольно спокойно говорить "по делу" – например, о том же "Расстрелянном Возрождении".

Второе слово в этом определении мне казалось не очень удачным. Оно принадлежит поляку Ежи Гедройцу, он дал его в 1958 году в редакторском рабочем порядке, без какой-либо научно-политической претензии. Что, в самом деле, было возрождать молодым украинским гениям и талантам двадцатых-тридцатых годов прошлого века, если они без особого разбора отрицали всё буржуазное прошлое? Да и много ли шедевров могли оставить им их предшественники под валуевскими циркулярами? Только официальных их, этих циркуляров, было под разными подписями больше двухсот, все – на погибель украинства, и ни один из них не был обычной российской формальностью…

С жуткой на иной современный либеральный взгляд прямотой один из тех гениев-талантов заявлял, что прошлое для них – "только способ познания современности и будущего, полезный опыт и важная практика при великой постройке Красного Ренессанса".

И это выражение – "Красный Ренессанс" – выглядело в моих глазах более уместным, особенно если учесть, что слово "ренессанс" часто употребляется и воспринимается не буквально – как "возрождение", а шире и доступнее: "расцвет", "подъём". В слове же "красный" с самого начала была историческая точность. Ведь в первые советские годы не только что-то возрождалось из старого, но – и в этом вся суть того времени – возникала действительно новая, "красная", но независимая от "красных" же властей, украинская культура! Заявляла она о себе, надо сказать, очень веско – в полном соответствии с колером.

Она не удержалась, ибо наткнулась на другой "Ренессанс" - тоже красный, но шагающий в ногу с властью. Этого обстоятельства мой "колхозник", он же националист и православный, не отрицал. Больше того, он подчёркивал, что подавляющее большинство деятелей украинской культуры, общественности и, конечно, политики, уничтоженных сталинизмом, были коммунистами разных оттенков и склонностей. Они были защитниками и сторонниками "трудовых масс", обличителями их "эксплуататоров", проповедниками равенства всех во всём. Почти все они, короче, были против частной собственности и частного предпринимательства.

И погубил их, пусть и по команде Сталина, собственный, ими обожаемый народ – такая же молодёжь, воодушевлённая, как и они, в целом теми же учениями и мечтами. Они погибали в схватке со своими. То, что одни перед тем творили с другими словесно, те проделали с ними вживую.

– Действительно, – вздыхал поэт. – Внутривидовая борьба. Как же они грызли друг друга! Тот же несчастный Хвылевой... До того, как вогнать свинцовую пулю в себя, сколько пуль, пусть и бумажных, он выпустил в своих собратьев!

Оставалось добавить, что все они были детьми своего времени – эпохи, когда даже такие, казалось бы, трезвые художники, как Бернард Шоу, мечтали о социализме.

И все, опять же, молодые, молодые, молодые...

Послесоветский, ныне привычный, классический, так сказать, украинский национализм пошёл от людей, которых уже не особо занимали такие "измы", как "социализм", "капитализм" и что там ещё. С красными палачами, а также с их, того же цвета, жертвами у этих людей, кстати, было и остаётся одно общее. Они так же легко, искренне, почти бездумно сразу принялись заниматься тем, что теперь именуют манипуляциями: натяжками и замалчиваниями.

Так вот и утвердилось – теперь уже, наверное, на века – выражение "Расстрелянное Возрождение", затмившее "Красный Ренессанс". Их не занимало, что, собственно, возрождалось. Им было дело только до того, что яростно и весело рождалось отнюдь не в угоду старому. Главное – убедить себя и будущие поколения, что был именно Ренессанс, и что он – это самое важное! – не имел никакого отношения к Великой Октябрьской социалистической революции, будь она проклята. Выбросить её из голов, а вместе с нею и всё социальное, всё, что касается собственности, собственничества и денег, денег, денег…

Иначе было бы сложно избегать неудобных вопросов от любознательного старшеклассника и теперь не менее любознательной старшеклассницы. Особенно вот этого: что бы он собою представлял, стопроцентно национальный, украинский, независимый от Москвы, но всё же социализм, социализм – это принципиально, фундаментально бесплодное устройство?

– А вот я не боюсь твоей вумницы, – объявлял носитель трёх ипостасей. – Не таких, бывало, не боялся. Христианин воспитал во мне веру. Веру как особенность ума. Националист во мне эту бесценную, присущую только человеку, способность поставил на службу моему племени, чему я бесконечно радуюсь, ибо без своего племени человек – не совсем человек, что бы ты мне ни говорил. И та же способность умно верить помогает мне понимать, что социализм – это нечто прекрасное. Ну, пусть просто хорошее, а всё хорошее не может в конце концов не воплотиться.

Был рад моей просьбе всё же объяснить мне, как быть с "Возрождением".

– Люди верят, что это было не что иное, как возрождение без всяких кавычек и возрождение всего только хорошего. Я доволен, что они так считают. И пошли вы подальше со своими сомнениями, фактами и логикой. Факты-то, возможно, и бывают, а логики – её в нас, в людях, не было, нет и не будет. Пойняв?

– Так это же, слушайте, почти готовое стихотворение! - воскликнул я.

– Оно бы тебе понравилось?

– Ни в коем случае, но ведь стих!

С этим стихом он и умер – спокойно и, как говорят некоторые, почти радостно.

Я бываю на его малой родине, мы соседи. Все там знают, что у них был такой земляк, и то, что он всемирно известен. Все мы, напомню, для своих хуторов всемирно известны. Никто, конечно, не знает или не вспоминает, что в нём со всеми удобствами сосуществовали сразу трое: православный, коммунист и националист. Но в разговорах со мной об этом все одинаково спокойно, важно сообщают мне, что каждый имеет право холить в себе столько личностей, вер и учений, сколько пожелает и сколько в него влезет и обустроится.

На мой взгляд, это главное, что внедрилось в подкорку послесоветской Украины и чем она отличается от той же России.

Анатолий Стреляный – писатель и публицист

Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции