Ссылки для упрощенного доступа

Свободный философ Пятигорский


Александр Пятигорский (1929 - 2009)

Архивный проект. Часть 33. Артур Шопенгауэр

Об этом недоразумении лучше всего написал Борхес в одной из многочисленных рецензий, затерянных в аргентинской прессе конца тридцатых годов прошлого века. Написал, конечно, имея в виду судьбу нашего героя в своей, испаноязычной культуре: «Слава обычно сопряжена с клеветой, и, пожалуй, никто так не пострадал от клеветы, как Шопенгауэр. Физиономия потрепанной жизнью обезьяны и антология сентенций брюзги (объединенных под броским названием “Любовь, женщины и смерть” – удачная находка какого-то левантийского издателя) – вот каким он предстает перед народом Испании и наших Америк». Другие народы и другие культуры обошлись с ним не менее жестоко; думаю, с того света (если тот свет есть, и если Шопенгауэр попал на не раздражающие его Елисейские поля) философ с удовлетворением отмечает, что его невысокая, мягко говоря, оценка рода человеческого и отдельных его представителей, оказалась не то чтобы верной – нет, даже, пожалуй, несколько завышенной.

Артур Шопенгауэр
Артур Шопенгауэр
Я помню, как в годы перестройки в одной известной тогда острополитической рок-песне под названием «Твой папа – фашист» в качестве обязательного для истинного национал-социалиста чтения назывались сочинения нашего героя; мол, твой папа все равно фашист, «хоть ему не знаком Шопенгауэр». Автор песни явно перепутал Шопенгауэра то ли со Шпенглером, то ли с Ницше, бог весть; впрочем, длинная красивая фамилия, пять слогов – все это не лишнее украшение для поэтического текста. Примерно три-четыре года спустя, на заре смешного постсоветского капитализма, меня занесло в некую контору, которая занималась вещами, обозначаемыми не понятными никому тогда словами «маркетинг» и (отчего-то) «интерфейс». Девушки и юноши с горящими глазами и филологическими дипломами обсуждали слоган, тьфу, скажем по-человечески, девиз, их фирмы. Та, чьи глаза горели ярче остальных, притащила недавно изданную книгу Шопенгауэра «Афоризмы и максимы» и предлагала украсить официальное описание компании любой из цитат оттуда. Действительно, подходила каждая – и сейчас подходит. Например, разве вот это не к лицу юному русскому неолиберализму: «Работа, беспокойство, труд и нужда есть во всяком случае доля почти всех людей в течение всей жизни. Но если бы все желания исполнялись, едва успев возникнуть, – чем бы тогда наполнить человеческую жизнь, чем убить время? Если бы человеческий род переселить в ту благодатную страну, где в кисельных берегах текут медовые и молочные реки и где всякий тотчас же как пожелает встретить свою суженую и без труда ею овладеет, то люди частью перемерли бы со скуки или перевешались, частью воевали бы друг с другом и резали и душили бы друг друга и причиняли бы себе гораздо больше страданий, чем теперь возлагает на них природа. Следовательно, для них не годится никакое иное поприще, никакое другое существование»? Или вот, тоже очень оптимистическое и радостное, особенно в нынешнем путинско-мизулинском контексте крепких семейных устоев и духовных скреп: «Представим себе, что акт зарождения не сопровождался бы ни потребностью, ни похотью, а был бы делом благоразумного размышления: мог ли тогда еще существовать человеческий род?» Ну и чтобы не теряя времени перейти к нашей теме, еще: «В философии Гегеля все неясно, кроме ее цели: добиться милости власть имущих услужливостью и ортодоксией. Ясность цели пикантно контрастирует с неясностью изложения, а в конце огромного тома напыщенной галиматьи и бессмыслицы появляется, как арлекин из яйца, благонравная бабья философия, которую обычно изучают в четвертом классе гимназии: Бог Отец, Бог Сын и Бог Дух Святой, истинность евангелического и ложность католического вероисповеданий и т.п.». И вот здесь вспомним, что говорил Александр Моисеевич Пятигорский в предыдущей свободовской беседе: «Это было то время, когда старый Шопенгауэр постепенно превращался в маньяка из ненависти к Гегелю, а Ницше еще не родился». Вот-вот, физиономия потрепанной жизнью обезьяны.

Александр Пятигорский во Вроцлаве, 2005. Фото Людмилы Пятигорской
Александр Пятигорский во Вроцлаве, 2005. Фото Людмилы Пятигорской
На самом деле, Пятигорский, конечно, не собирался смешивать брюзгу Артура с философской системой Шопенгауэра. Артур в своей жизни много страдал, неудачная потасовка с некоей дамой привела к тому, что он платил ей компенсацию много лет, мать Артура талантов сына не признала, назвав его сочинение «нечитаемым», наконец, к Гегелю на лекции ходили толпами, а на его – почти никто. Как тут не стать брюзгой, который и жизнь-то окончил в одиночестве. Шопенгауэр же создал философию, которую отчего-то назвали «пессимистической», хотя, на самом деле, трудно найти больший источник истинного оптимизма, чем книга под названием «Мир как воля и представление». Прежде всего – и это очень точно определяет здесь Пятигорский – он вывел философию из душной комнаты немецкого университета, из прусской казармы, из протестантской кирхи на волю. Не зря Шопенгауэр боготворил Канта – универсальность, настоящая, а не мнимая, как у Гегеля, который мог говорить о чем угодно, но имел в виду (или имел в качестве воображаемой аудитории) только немцев, есть главная черта истинной философии. Не бывает русской или австрийской философии, перуанской или нигерийской, философия говорит исключительно об общих вещах, связанных с миром и человеком; в идеале, как сказал бы Пятигорский, философия имеет дело с сознанием. «Но позвольте! – скажет человек, только что прослушавший нижеследующую беседу Александра Моисеевича, – как же так? Пятигорский как раз утверждает, что Шопенгауэр пытался преодолеть кантовскую зацикленность на сознании?». Да, это верно, но, похоже, Шопенгауэру не нравилась не кантовская, а просто новоевропейская зацикленность на сознании; более того, он подошел к этому вопросу со стороны, которая была не актуальна для европейской философии со времен … ну, скажем, гностиков. Эта сторона называлась Индия.

Юный Шопенгауэр
Юный Шопенгауэр
Как известно у Артура Шопенгауэра (человека и философа) было два кумира: Кант и Будда. Страсть к ним воплощалась даже вполне материально. В конце марта 1856 года Шопенгауэр написал своему приятелю по имени Фрауэнштадт: «Государственный советник Крюгер, пруссак, дал мне священную клятву, что после переезда подарит мне экземпляр “Критики практического разума” с собственноручными авторскими пометками, аутентичность которых установлена». А 7 апреля Шопенгауэр сообщает тому же Фрауэнштадту следующее: «Бронзовый Будда, покрытый черным лаком, высотой с фут, на постаменте. … Он совершенно аутентичный и выглядит достаточно ортодоксально: думаю, его отлили в Тибете, он довольно старый. Он будет покоиться на специальном шкафчике в углу моей гостиной; посетители, которые и без того заходят туда с немалым ужасом и некоторой даже паникой, теперь тут же поймут, где оказались – в священном месте. Может быть герр пастор Калб из Заксенхаузена, который злобствовал с кафедры, что “в наши дни даже буддизм привнесен на христианскую почву”, явится сюда». Это писал Артур, тот самый, который в 1803 году, когда ему было 15 лет, записал в дневник, что видел в амстердамской фарфоровой лавке статуэтку Будды: «Он заставляет смеяться тебя даже если ты в дурном настроении, его улыбка такая дружеская». А Шопенгауэр – не то, чтобы отдельно совсем от Артура, но как-то в своей сфере – предложил миру систему мысли, согласно которой «воля» есть нечто вроде индуистского Атмана и Брахмана разом, но этической задачей человека является осознание этого факта – и, соответственно, понимание иллюзорности мира. «Воля» у Шопенгауэра, – подчеркивает Пятигорский, – не имеет отношения к психологии и ко всему привычному контексту, это скорее … ну как бы «порядок вещей в мире», способ, которым он (мир) существует. Это преодоление путем осознания – улыбка Будды. Кто знает, быть может Артур стал брюзгой, не преодолев.

Шопенгауэра обожают многие – в основном, постмортем (что отчасти понятно, учитывая характер Артура; могу себе вообразить, к примеру, встречу его с Людвигом Витгенштейном, если бы второй родился лет на сто раньше). Борхес, с которого я начал этот текст, цитировал и поминал его реже разве что своего любимого Томаса де Куинси – а это что-то да значит. Помимо многого другого, аргентинца, который утверждал, что теология есть лучшая и чистейшая разновидность фантастической литературы, ему, думаю, в Шопенгауэре (не Артуре) нравилось следующее: тот утверждал, что художественный импульс есть источник философии. И действительно, без определенного рода художественного воображения невозможно начать думать об отвлеченном. Без отвлеченного – это уже не философия, а почтенный академический предмет «история философии».

Беседа Александра Моисеевича Пятигорского (с этой передачи диктор наконец-то называет его правильным именем) о философии Артура Шопенгауэра прозвучала в эфире Радио Свобода 18 марта 1977 года.


Проект «Свободный философ Пятигорский» готовится совместно с Фондом Александра Пятигорского. Благодарим руководство Фонда и лично Людмилу Пятигорскую за сотрудничество. Напоминаю, этот проект был бы невозможен без архивиста «Свободы» Ольги Широковой, являющейся соавтором всего начинания.

Все выпуски доступны здесь

Ваше мнение

Показать комментарии

XS
SM
MD
LG