Его называли сибирским футуристом, одним из лучших поэтов оттепели, "тихим классиком". Он писал стихи о расширяющейся Вселенной и о том, что "мир не до конца досоздан". А еще строки, которые и сегодня могут, возможно, кого-то утешить:
Возвышенье,
Униженье,
Ветра свист зловещий...
Я смотрю без раздраженья
На такие вещи.
Ведь бывало и похуже,
А потом в итоге
Оставались только лужи
На большой дороге…
"И день настал в другой стране"
поэт Леонид Мартынов
Леонид Мартынов родился 22 мая 1905 года в Омске. Отец его работал железнодорожным техником, мать была учительницей. В автобиографических очерках "Воздушные фрегаты" Мартынов вспоминал свое омское детство так: "Я рос на бревенчато-кирпичной границе старого церковно-банного, кошмяно-юртового, пыльного, ковыльного старого мира и – железнодорожного, пароходного, пакгаузно-элеваторного, велосипедно-аэропланного и телефонно-пишущемашинного нового мира, отдавая решительное предпочтение последнему".
Семья жила в Казачьем форштадте (старейший район города). В одном пространстве там уживались Казачий собор, костел и мечеть: "И голос муэдзина с ее минарета перекликался порой с лютеранским дребезжащим колоколом кирхи за Омью, в крепости. Вот сколько разнообразных мотивов и напевов лезло мне в уши в годы моего детства..."
Но тот мир рушился. Во время Первой мировой войны через Омск дальше в Сибирь шли эшелоны с военнопленными. Мартынов потом вспоминал, как с мальчишками бегал к этим эшелонам менять хлеб на иностранные монетки и почтовые марки:
Так вдали, в глуши, в Сибири,
На народ смотрел народ –
В представлениях о мире
Назревал переворот...
Во время Гражданской войны Омск стал столицей белой России, потом в город вошли большевики.
И лес лилов, и снег стал розов,
И розовая ночь была,
И с отступающих обозов
Валились мертвые тела.
За взрывом взрыв над полем боя
Взлетал соперником луне,
И этот бой покрыл былое,
И день настал
В другой стране.
Когда Мартынов написал эти строки, ему было всего 15.
В начале 1920-х он вошел в сибирскую футуристическую группу "Червонная тройка", печатался в сборнике "Футуристы". А еще участвовал в разных хулиганских перформансах: например, в самый разгар спектакля по "устаревшему", с точки зрения юных футуристов, тексту они могли ворваться на сцену местного театра, чтобы произнести манифесты об искусстве и продекламировать свои стихи. Время было такое – революционное.
Работая журналистом в "Советской Сибири", Мартынов исколесил всю Сибирь, которая в его стихах никогда не выглядит провинцией – скорее, местом, где особенно сильно чувствуется движение истории:
…Вода иртышская желта,
Как будто мылись в ней калмык,
Монгол, джюнгарец, кашкарлык,
Китаец и каракиргиз,
И всё течет к Тобольску вниз.
Зрит Азия из прорубей...
В 2001 г. В Омске был открыт мемориальный камень со словами "Капитану воздушных фрегатов Леониду Мартынову от омичей"
"Нам с вами не по пути"
В 1932 году Мартынова арестовали по делу так называемой "Сибирской бригады" – группы литераторов и журналистов, которых ОГПУ обвинило в создании "контрреволюционного объединения" и "распространении антисоветских настроений через художественные тексты и журналистику". В обвинительных формулировках фигурировали, как обычно, "антисоветская агитация", "идеологическое разложение молодежи", "враждебное воздействие на читателя через литературу".
Омские литераторы: П.Л. Драверт, А.С. Сорокин, Г.А. Вяткин, Е.А. Минин, Н.Н. Мартынов, Л.Н. Мартынов. Омск, 1925 г.
Сами литераторы называли свое объединение – "Памир". Они и в самом деле не любили большевиков, симпатизировали Колчаку и мечтали о сибирской автономии. Но в уголовном деле эти симпатии и мечты превратились в сепаратизм и заговор с целью отделения Сибири.
Еще в 1927 г, за пять лет до ареста Мартынов писал с иронией:
Приятель, отдал молодость свою
Ты в дар редакционному безделью.
Газетчик ты и мыслишь нонпарелью, –
Я хохоча прочел твою статью.
Тебе ль касаться ведомственных тем!
Ведь наших дней трескуч кинематограф,
Ведь Гепеу – наш вдумчивый биограф –
И тот не в силах уследить за всем.
Но, как выяснилось,"Гепеу" уследил. О допросах Мартынов вспоминал так:
Анкета арестованного Мартынова
"Мне сказали, что ко мне как к журналисту не имеется никаких претензий, а суть дела заключается в моей принадлежности к незаконной нелегальной группе “Памир”. "Как, – сказал я, – нелегальной? О ней даже печаталось в газетах!" "Да, но она не была официально зарегистрирована", – сказали мне. "Я даже не знал этого, они без меня записали меня в группу", – сказал я. "Но вы не могли не знать, что член этой группы Павел Васильев занимался контрреволюционными хулиганствами – стрелял в портрет!" Я мог на это сказать только одно: я не знал. Я пытался защитить Пашку, говоря, что если он что-нибудь даже и делал, то делал по необразованности, хамству, по пьяной лавочке. "Вы не могли не знать, что, собираясь у Бессонова, члены этой группы занимались антисоветчиной" – "Я не принимал участия в таких сборищах, чтоб при мне занимались антисоветчиной" – "Как? Вы даже не слышали мерзких анекдотов Феоктистова?" Вот на это уж точно я не мог возразить ничего: слышал".
Мартынова приговорили по статье 58-10 – "антисоветская агитация и пропаганда" – и отправили в Вологду на три года. Другие фигуранты дела получили тоже сравнительно мягкие приговоры. По одной из версий, за них вступился Максим Горький. Да и времена были еще относительно вегетарианские.
В Вологде Мартынов работал в местной газете "Красный Север", где и встретился со своей будущей женой Ниной Поповой. После ссылки они вдвоём вернулись в Омск. В 1939 году у Мартынова выходит книга "Стихи и поэмы", которую хвалит Константин Симонов. На следующий год Мартынов публикует исторический очерк об Омске "Крепость на Оми". Когда началась война, на фронт его по состоянию здоровья не отправили, оставили служить при Омском пехотном училище. В 1942 году он был принят в СП СССР.
В 1946-м Мартынов с женой переехали в Москву. И в том же году лауреат Сталинской премии Вера Инбер публикует в "Литературной газете" разгромную рецензию на новую его книгу "Эрцинский лес". В статье-доносе говорилось, что "неприятие современности превращается у Мартынова уже в неприкрытую злобу" и что, "видимо, Леониду Мартынову с нами не по пути. И если он не пересмотрит своих сегодняшних позиций, то наши пути могут разойтись навсегда...".
Тираж книги уничтожают. Следующие девять лет Мартынова почти не печатают. Он живет переводами стихов. Говорил потом, что в эти годы перевел около ста тысяч строк. Не многие знают, что культовая песня группы "Наутилус Помпилиус" "Князь тишины" написана на стихи венгерского поэта Эндре Ади, которые перевел на русский язык именно Леонид Мартынов.
"В расширяющейся Вселенной"
Признание приходит к нему после смерти Сталина. Книга "Стихи", вышедшая в 1955 году, становится поэтическим бестселлером. Мартынова печатали так много, что Анна Ахматова по его поводу раздраженно заметит: "Поэту вредно часто печататься, ибо он утрачивает независимость". Стихам Мартынова от Ахматовой, по воспоминаниям поэта Давида Самойлова, досталась и еще более ехидная реплика: "Хорошо продуманная мания преследования". А у самого Самойлова есть о Мартынове совсем уж злое: "Мартыновский круг, впрочем, не почитал Анну Андреевну. Агнесса Кун (венгерская переводчица, дочь революционера Белы Куна – СР) однажды упрекнула меня в том, что я ношу шлейф Ахматовой. На что я ответил, что лучше носить шлейф Ахматовой, чем анализы мочи Мартынова".
Впрочем, позже тот же Самойлов напишет:
Чем более живу, тем более беспечной
Мне кажется луна и время быстротечней,
Томительнее страсть, острее боль обид,
Понятнее поэт Мартынов Леонид.
Леонид Мартынов
Так или иначе, его стихи оказались созвучными тому времени оттепели: споры физиков и лириков, космос и ощущение, что человечество все-таки "досоздаст" Вселенную. В 1959 году он пишет:
В расширяющейся Вселенной –
Если это действительно так,
Что ты чувствуешь,
Обыкновенный Человек,
Неучёный простак?
А позже он посвящает целую поэму физику Александру Фридману, который одним из первых доказал возможность расширения Вселенной:
"Мир не до конца досоздан: небеса всегда в обновах, астрономы к старым звездам вечно добавляют новых
Если бы открыл звезду я, – я ее назвал бы: Фридман,
– лучше средства не найду я сделать все яснее видным".
Это ощущение "недосозданности" мира станет главной мартыновской темой. Советские литераторы в те годы вообще любили размышлять о науке и космосе. Но у Мартынова в этих размышлениях было, пожалуй, больше тревоги, чем восторга. В 1960 году, задолго до Чернобыльской катастрофы, он написал пророческое:
Где-то там испортился реактор,
И частиц каких-то напустил.
Известил о том один редактор,
А другой не известил...
"Ибо жил как поднадзорный"
К концу 50-х он уже вполне вписался в тогдашний официоз: Государственная премия, ордена, огромные тиражи. И как почти неизбежное дополнение ко всему этому набору – участие в кампании травли Бориса Пастернака. В сохранившихся стенограммах этой травли есть и выступление Мартынова:
"У нас не расходятся мнения в оценке поведения Пастернака. Все мы хотели помочь Пастернаку выбраться из этой так называемой башни из слоновой кости, но он сам не захотел из этой башни на свежий воздух настоящей действительности, а захотел в клоаку.... Так пусть Пастернак останется со злопыхателями, которые льстят ему премией, а передовое человечество есть и будет с нами".
Андрей Вознесенский, называвший Мартынова "поэтом высочайшей парнасской пробы", считал, что "однажды покривив душой, выступив против Пастернака на собрании, исключившем поэта, он всю жизнь казнился этим, это как бы источало его изнутри". Возможно, Мартынов и правда мучился своим участием в травле Пастернака так же, как его друг поэт Борис Слуцкий, не простивший себе этого до конца жизни.
И. Эренбург, Б. Слуцкий с женой Татьяной, Л. Мартынов. Источник: Эренбург И. Портреты русских поэтов. М., 2002
Поэт и критик Виктор Кривулин спустя годы напишет о Мартынове беспощадно: "Его поэзия была глубоко конформистской". Сегодня это суждение кажется слишком строгим. Впрочем, Мартынов, думается, все про себя понимал и сам. Поэтому и написал такие строки.
Галилей
Ослеп от старости
Или от трубы подзорной?
Галилей
Ослеп от ярости.
Ибо жил как поднадзорный.
Леонид Мартынов
Он умер в 1980 году.
Советский Союз еще казался незыблемым, литературные журналы выходили огромными тиражами, а у советских поэтов еще сохранялись какие-то привилегии. Но за год до того умерла его жена. Да и все, что было важным для Мартынова, таковым быть уже давно перестало. Вместе с оттепелью исчезла вера в исторический прогресс, и в то, что лирики могут разговаривать с физиками на равных.
Но сегодня какие-то строчки Мартынова вдруг вновь кажутся актуальными, потому что этот "тихий классик" писал не просто о "недосозданности" Вселенной, но и об особенно понятном нам сегодня чувстве неустойчивости всего, "ибо мир вообще – это тир для пальбы по мишени живой". А еще он писал о том, что растерянный от всего этого человек заслуживает понимания и сочувствия:
Человек, которого отбросили,
Человек, к которому приставили
С четырёх сторон по неприятелю,
Но, в конце концов, не обезглавили –
Вот кто чувствует ко мне симпатию!
И к нему её я тоже чувствую,
Человек, которого мытарили,
Всячески трепали, зуботычили,
Купоросили и скипидарили,
Но, в конце концов, не обезличили...