Профессор, следователь, приговор

Закрытые процессы и "сталинские" сроки. 31 российский ученый за решёткой: борьба со шпионами или страх перед интеллектуалами? Тихие репрессии XXI века. Почему молчит научное сообщество и Академия наук?

Грани времени. Итоги недели Мумин Шакиров подводит с руководителем научного и правозащитного проекта T-Invariant Ольгой Орловой и с научным сотрудником Карлова университета в Праге Дмитрием Дубровским.

Есть знаменитое выступление академика Андрея Сахарова на Съезде народных депутатов в 1989 году. В стране перестройка, в Кремле – Михаил Горбачёв. За десять лет до этого, в 1980-м, Сахарова отправили в ссылку в Горький за критику ввода войск в Афганистан. В позднем СССР не было кампании по массовой посадке учёных, но были точечные удары. Сегодня, по данным правозащитных организаций, под уголовным преследованием десятки представителей научной среды. Проект T-Invariant насчитал в России не менее 31 учёного и исследователя, брошенных за решетку. Их обвиняют в госизмене, “фейках об армии”, сотрудничестве c иностранцами и в экономических преступлениях. В 2025 году были арестованы как минимум семеро учёных. Среди них кандидат физико-математических наук Григорий Северин, задержанный по статье о дискредитации армии; профессор Российского экономического университета имени Плеханова Вадим Салтыковский, обвинённый в госизмене; социолог Николай Зюзев, взятый под стражу по делу о “конфиденциальном сотрудничестве с иностранным государством”. Подробности – в нашем репортаже:

Ученые за решеткой

С начала 2000-х, с приходом Владимира Путина в Кремль, дела против учёных стали набирать обороты. Обвинения стандартные: шпионаж, госизмена, утечка секретов. Одно из первых громких дел – Игорь Сутягин, сотрудник Института США и Канады РАН. В 2004 году его приговорили к 15 годам колонии за шпионаж в пользу Великобритании. Сутягин вину не признал, работал с открытыми источниками по заказу британской консалтинговой фирмы. Он провёл в заключении 11 лет и вышел в рамках обмена заключёнными в 2010 году.
Сегодня учёных не отправляют в конструкторские бюро при тюрьмах, как в сталинские времена, но уголовные дела и сроки стали новой реальностью. О том, что происходит с российской наукой и теми, кто ей занимается, говорим с руководителем медиапроекта Т-Инвариант Ольгой Орловой.

Правительство обязало российских учёных с 1 марта 26-го года получать разрешение ФСБ на любые контакты с зарубежными коллегами. Как изменится жизнь учёных с этой даты?

– Можно сказать определённо, что таких контактов, международных проектов, станет меньше. Одна причина – техническая, потому что в связи с новым постановлением правительства для ФСБ отводится 60 дней на согласование кандидатур.

Если хотите, чтобы в вашем проекте участвовал зарубежный ученый, то 60 дней ФСБ будет это согласовывать, это удлиняет и усложняет процесс, и любой научный менеджер постарается этого избежать. Психологическая причина заключается в том, что сейчас понятия "дружественная" и "недружественная" страна сильно меняются. Есть список недружественных стран: это страны Западной Европы, США, Канада, Британия и Австралии. Но с той стороны учёные и так не могут сотрудничать, запрещено институциональное сотрудничество с российскими научными организациями. То есть речь не о том, что ФСБ 60 дней будет согласовывать коллегу из Германии или из Бельгии, этого уже по факту не существует. Скорее всего, речь пойдёт о коллегах из Китая, Индии, Пакистан, Иран, Арабские Эмираты, Бразилия. Но даже в этом случае почти любой учёный, который планирует подобный проект, будет избегать этого.

Каковы критерии “это можно, а это нельзя”? Специалист из ФСБ компетентен, или это будет касаться его вкусовых пристрастий?

– Вы правы, субъективный фактор очень силён. Мы это знаем на примере некоторых процессов против учёных, как следователи ФСБ трактуют госизмену.

В ФСБ есть достаточное количество сотрудников, которые считают, что любое взаимодействие с западными учеными, с глобальной наукой, если вы публикуете свои результаты в международных журналах, это уже факт госизмены. Это люди, которые не понимают, как устроена современная наука, за счёт чего развивается, они живут старыми представлениями “железного занавеса”: что лучше научные достижения, любые, держать в секрете. У них есть идеал суверенной науки, и они думают, что суверенная наука жизнеспособна.

Почему некоторые обвиняемые по делам о госизмене продолжают говорить о "чудовищной ошибке", а не о репрессиях?

– Во-первых, это правда, это чудовищная ошибка. Мы следим за процессами, особенно о госизмене, последних десяти лет. Когда речь идёт об учёных, которые были обвинены в госизмене, это действительно чудовищная ошибка. Это люди либо аполитичные, либо лояльные власти.

Если говорить о масштабах репрессий, то процессы против ученых идут в тишине, в отличие от каких-то кампаний против нелояльно настроенных представителей шоу-бизнеса, деятелей культуры. Вот про них говорят, возможно, потому что у них есть огромная аудитория. У современных ученых никакой публичной аудитории нет.

Почему нет профессиональной солидарности среди учёных?

– Многие учёные не знают о том, что в одном институте, в одном регионе посадили коллегу по политической статье или по статье о госизмене, эту информацию неоткуда взять, она запрещена. Большая часть этих процессов закрыта. Свободные медиа не работают в России, медиа в изгнании технически почти недоступны, блокируются. И в этом, в общем-то, расчёт современной власти. У современной репрессивной машины нет такого желания педагогического, как было в сталинское время, когда показательные процессы держат всех в страхе: "не будь таким, как этот шпион, которого мы публично осудили".

У современной власти и спецслужб в России всё действует ровно наоборот: никто не знает, кто осуждён, почему, за что, где был осуждён. Смысл этого в том, чтобы люди не могли консолидироваться, чтобы не было сетевого взаимодействия. И его по факту нет. С другой стороны, антивоенные силы, которые были и есть, в начале войны высказались публично, антивоенное письмо ученых собрало около 9000 подписей. Оно есть на сайте нашего проекта. Это было самое массовое корпоративное высказывание антивоенное в тот момент. Но затем часть ученых-подписантов покинула Россию, против части были применены репрессии. В некоторые институты приходили спецслужбы, требовали наказания, кого-то уволили. Репрессивная машина за 4 года очень сработала против ученых и их консолидации.

Можете привести хотя бы один-два примера, где реально была госизмена, где какой-нибудь ученый продал недружественной стране секреты, формулу топлива для ракетного комплекса?

– Нет, таких примеров мы не знаем. Там есть два типа обвинений. Хотя это одна и та же статья о госизмене, она сейчас очень расширилась. Традиционное понимание госизмены в законе было, когда человек, допущенный к гостайне, передаёт сведения, которые считались секретными, другой стороне. Сейчас это вообще не так.

Сейчас то, что в открытом доступе, или вообще не являлось секретными сведениями, любые ваши контакты могут быть определены, как передача важных сведений. Первый тип дел – это когда вы обменивались какими-то научными данными, и ученый считает, что это открытые данные. Многие из тех, кто осужден по госизмене, даже получали специальное разрешение экспертной комиссии, которая позволяет эти данные опубликовать в зарубежном журнале, или сделать доклад на эту тему. Несмотря на то, что они соблюдали все процедуры, задним числом это трактуется как госизмена. Это один тип дел. Есть второй тип дел, когда речь идет про откровенную фальсификацию. Допустим, дело Валерия Качина из Биробиджана, это геодезист, который получил 14 лет по статье за госизмену. Ему предъявили обвинение, что он собирал критически важную информацию об инфраструктуре Биробиджана для украинских спецслужб. Если посмотреть на карту, трудно представить какую-то критически важную информацию об инфраструктуре Биробиджана, которая бы заинтересовала украинские спецслужбы. Это два разных типа дел. Но мы ни разу не сталкивались с тем, чтобы спецслужбы поймали учёного-шпиона.

Чего спецслужбы боятся больше? Утечки технологий или самого факта свободного международного общения учёных? Или, как у полицейских, есть палочная система: в год сдаём 10 учёных за решётку?

– Утечки технологий они боятся в последнюю очередь. В России критически мало технологий, которые могли бы заинтересовать зарубежные страны. Это проблема всей российской экономики последних 35 лет, собственные технологии. Если смотреть на дела по госизмене, то видно: обвинений, которые бы включали в себя пункт передачи технологий, почти нет. Эту причину я бы поставила на третье место.

Первая причина – безусловно, палочная система, возможность получить то, что называется в бизнесе KPI, показать свою эффективность. Это усиление контроля над контактами российских учёных с зарубежными коллегами. Спецслужбы всех стран болезненно реагируют на контакты учёных с коллегами из других стран. Вопрос в том, что в некоторых странах спецслужбы институционально ограничены. То есть спецслужбы, скажем, в Америке, которые тоже очень интересуются контактами учёных с Китаем, с Россией, с Ираном и с другими странами, там на их аппетиты существуют противовесы. В России противовесов больше нет. В России спецслужбы в каждом регионе хозяева.