Скульптор Трубецкой: Паоло, Павел Петрович, а теперь - Поль

Михаил Талалай: Последнее время, благодаря также и моим усилиям, мы называли этого скульптора, как я когда-то предложил, русским итальянцем или же русско-итальянским мастером, через дефис. И вроде бы сообщество это приняло. Я вижу в сети и в других публикациях, что его теперь часто называют русским итальянцем.

Скульптор Паоло Трубецкой: русский итальянец становится французом. М. Талалай о миланской выставке. В. Черецкий: Нацисты в Аргентине.

Когда я сам начал активно писать о скульпторе Трубецком, то на меня посыпались с разных сторон вопросы. Если я называл его Паоло, мне говорили: «Почему не Павел Петрович?» И наоборот. Всё это продолжалось, пока не я стал ставить для Паоло в скобках Павел Петрович. И наоборот. Продолжалось это равновесие до недавних пор. Но вот последний год-полтора он стал французом или, скажем так, офранцузился. И в недавних публикациях на русском его теперь многие величают Поль Трубецкой, с французским именем. И я не знаю, что с этим теперь делать. Приходится то ли подлаживаться, то ли как-то объясняться.

Афиша выставки Поля Трубецкого в Музее Орсе (с бюстом художника Джованни Сегантини).

Впрочем, действительно, есть, что объяснить. Дело в том, что в прошлом году прошла резонансная выставка во Франции, в Париже, в музее Орсе, где маэстро назывался, естественно, по-французски – Поль. Заметим, что скульптор сам иногда подписывал свои произведения именно вот в этом французском варианте. И с той поры как-то это и понеслось. Но вот что меня поразило, Иван Никитич: когда эта выставка приехала в Милан, в Италию, то итальянцы неожиданно слепо последовали за французами и свою выставку тоже обозначили по-французски. И итальянский каталог тоже теперь посвящен Полю Трубецкому.

Таким образом в Италии просто пресекли, оборвали уже столетнюю традицию своих собственных итальянских публикаций, где он всегда был Paolo.

Подзаголовок нынешней выставки часто неправильно, не въезжая в контекст, переводят как «принц-скульптор». Мне как переводчику эта ситуация достаточно знакома: данное слово в итальянском, французском, да и в английском, обозначает, да, «принц», но это может быть и «государь», как у названия классического труда Макиавелли, а в случае Трубецкого – это, понятно, «князь». И это проблема, так как «князь-скульптор» звучит вяло. Однако скульптор отнюдь не принц.

Но вернемся к французской выставке. Она произвела большое впечатление в Париже. Шла с 20-го сентября 2025-го года по 11 января уже нынешнего года. А 26-го февраля здесь в Милане в Галерее современного искусства состоялось ее торжественное открытие, инаугурация, где я, конечно, побывал.

Почему Париж, почему музей Орсе? На самом деле французы давно к ней готовились: она была задумана еще до эпидемии и ее предполагалось провести в Пти Пале, «Маленьком дворце». Ну, потом – разного рода обстоятельства и в итоге она состоялась именно в музее Орсе. Я знал, что в этом музее есть хорошая коллекция Паоло (пока буду называть его по-итальянски). Один из самых первых моих переводов, а я начинал в Италии свою стезю как переводчик каталогов, путеводителей, был именно каталог-путеводитель по музею Орсе – лет 30 тому назад. Парижу явно не хватало этой книги на русском языке. И я тогда, надо сказать, признаться, помучился, потому что современных инструментов тогда не было. Я даже не знал, как надо писать музей Орсе или музей д'Орсе – с артиклем, как то было в итальянском и французском, или без оного. Русских справочников под рукой не было.

При переводе каталога я обратил внимание на один из экспонатов, который был хорошо описан – на прекрасный бюст Льва Николаевича Толстого, бронза, великолепный, масштабный бюст, который стоял прямо в постоянной экспозиции. Естественно, что, когда я первый раз приехал в Париж, я поспешил в музей Орсе, полюбоваться этим великолепным произведением Трубецкого. Бюст действительно хорош.

В итоге парижская выставка была выстроена вокруг этой статуи. Ну, конечно, с привлечением еще сотни других экспонатов, которые собирали по всей Западной Европе. На парижскую выставку я не попал. Был во французской столице накануне ее открытия, специально возвращаться не мог, но уже видел на берегах Сены афиши, транспаранты: французы готовились к выставке «принца-скульптора» «Поля» Трубецкого.

Я знал, что выставка приедет в Италию. В Италию, надо сказать, приехало не всё. Точнее, всё, что сейчас выставлено в Италии, было в Париже. Но не всё, что было в Париже, приехало в Италию. В первую очередь, не послали этот великолепный бюст Толстого. Ну, действительно, это громоздкое, большое сооружение. Да и здесь в Италии нашлись подготовительные модели из Музея пейзажа в городе Вербании, где хранится большое число именно моделей в гипсе Трубецкого. Поэтому Толстой, скажем так, не был «обижен». Более того, большой русский зал, так условно назову, в Милане, зал, посвященный русскому периоду Павла Петровича, был, естественно, отведен этой эпохальной дружбе великого писателя и гениального скульптора.

Афиша миланской выставки.

Об этой дружбе, об их связях написано и сказано много. Я и сам ездил когда-то в Ясную Поляну и выступал с докладом о визитах Павла Петровича ко Льву Николаевичу. Об этом можно много рассказывать. Есть и прекрасные фотографии. И Толстой ездил в Москву в мастерскую к Павлу Петровичу, позировал ему – без удовольствия, но все-таки часами сиживал – потом рассказывал своим домашним о своих беседах со скульптором. Кое-какие отклики сохранились в малоизвестных мемуарах. Например, в воспоминаниях третьего сына Льва Николаевича: его тоже назвали Львом, поэтому он – Лев Толстой-младший или же Лев Львович. Его воспоминания, дневники долгое время были как-то на обочине. Лишь лет 10 тому назад вышла отдельная публикация, куда были собраны и воспоминания, и фрагменты из его писем, где он упоминает и нашего Паоло, он же Павел Петрович, а теперь Поль.

Из книги Льва Львовича Толстого «Опыт моей жизни»:

9 марта 1903 года. И вот я опять в Ясной Поляне. Подъезжая к старой усадьбе, как всегда сердце мое забило сильнее. И я чувствовал, что то, что это случилось со мной, было уже первым шагом к обновлению души и тела. Отца застал в зале за столом с очень свежим, здоровым лицом. Перешли к вопросу о вегетарианстве. Стали говорить о вегетарианском обществе в Петербурге, потом о Пауле Трубецком, тоже вегетарианце.

«Все хорошо у Трубецкого», – сказал отец, вспоминая его скульптуру. И извозчик, и девушка, и даже мой бюст. Фотография всегда верно показывает хороша ли скульптурная вещь или картина. Я рассказывал отцу о моих беседах с моим другом Паоло и о том, что я советовал ему стараться выражать больше духовной, внутренней сущности жизни в его вещах, и что он с этим не соглашался, говоря, что довольно изображать природу, какова она есть.

Отец позировал ему несколько раз и ценил его как человека и художника. Но они совершенно не сходились во взглядах на искусство, и Трубецкой должен был сильно защищаться, чтобы отстаивать, например, красоту обнаженного тела. А когда у них зашел разговор о половом вопросе, Трубецкой, защищая законность любви, попал на строгий нравственный выговор. У Павла сохранилась интересная рукопись отца, в которой он дал ему на память доброе назидание. Только на днях Трубецкой вспомнил о ней.

Лев Толстой-младший встретил затем скульптора в Сан-Франциско в начале двадцатых годов.

Трубецкой всегда интересовал меня как скульптор и оригинальный наивный человек. Он лепил в то время группу семьи богатейшего в городе сахарного короля и зарабатывал большие деньги. Он был со своей шведской женой Элен, которая чем больше Паоло зарабатывал, тем больше она тратила на туалеты и автомобили, флиртуя со всеми, обращавшими на нее внимание. Если она постоянно изменяла ему, Трубецкой этого не хотел знать и неизменно трогательно обожал ее. В то время он сочинил фильм, в котором действующим лицом был юноша, прилетевший на Землю с другой планеты и влюбившийся в молодую земную девушку. Он рассказывал ей, как живут на его звезде и удивлялся ужасным порядком человечества. Там не было ни войн, ни законов, ни бедности, ни власти, ни страданий. Там все были вегетарианцы и любили друг друга. Жаль, что я не имею этого фильма. В нем очень талантливо сопоставлена наша действительность с идеалом.

Михаил Талалай: Здесь все-таки надо комментировать. Мы все знаем, что мемуаристы пишут часто разного рода неточности. Это действительно большая история. Толстой много и хорошо говорил о Трубецком. В частности, высказывания Толстого используются в диспутах, был ли он все-таки князем или не был таковым. Это интересная проблема, о которой я тоже писал. Ответ неоднозначный. В России в царские времена он князем не мог представляться, потому что был рожден незаконнорожденным. Российская княжеская родня, симпатизировавшая Павлу Петровичу, пыталась добиться для него княжеского титула, но ему это не дозволили. Однако в Европе он широко им пользовался.

Повторю: он родился как незаконнорожденное дитя незаконной любви его отца Петра Петровича, уже женатого, с двумя дочерьми, оставленными им вместе с их мамой в России, и влюбившимся в американскую певицу Аду Винанс, встреченную во время служебной командировки во Флоренции. В Россию он как двоеженец не мог вернуться и поселился на чудесной вилле на Лаго-Маджоре, где предался своей романтической связи (и ботанике). И вот в этой незаконной связи появился сначала первый, потом второй и третий младенец, которых зарегистрировали в итальянском ЗАГСе с вымышленной немецкой фамилией Шталь. Поэтому первые годы Павел / Паоло / Поль провел как Пауль Шталь. Я первым открыл этот интересный документ из ЗАГСа и опубликовал его, ввел в научный оборот. И сейчас с интересом вижу, что это обстоятельство стало научным достоянием. Даже в справках о скульптуре пишут, что его первоначальное имя – Пауль Шталь. Кстати, в итальянский обиход почему-то это обстоятельство до сих пор не проникло, хотя это – итальянская история: три мальчика Шталь появились в Италии, на берегу Лаго-Маджоре.

Вилла Трубецких на Лаго-Маджоре сегодня (собственность владельцев из Германии). Фото М. Талалая.

Итак, какой из Павла Петровича князь в Российской империи, если он первые 6-7 лет жил как Шталь? (Позднее, когда отец развелся, он перезаписал трех Шталей как Трубецких.)

Возвращаясь к Толстому: он любил обращаться к Трубецкому «Ваше сиятельство», не по имени, а по титулу. Здесь Лев Николаевич как бы и фрондировал, потому что он, конечно, знал, что Трубецкому не позволили в России пользоваться княжеским титулом, а с другой стороны Толстой разъяснял домашним, что если уж кто князь, так это вот Павел Петрович. От себя добавим, что фамилия Трубецкой без княжеского титула звучит как-то нехорошо.

О двух реалиях, о которых говорит наш мемуарист Лев Львович: он упоминает, что Павел Петрович имел якобы какую-то рукопись, подаренную ему Львом Николаевичем. Эта история имеет разные варианты, став одним из распространенных анекдотов о дружбе писателя и скульптора. Сам я думаю, что Толстой подарил Трубецкому скорее все-таки отпечатанную брошюру нравственного содержания или какой-то ее ненужный черновик. При следующей их встрече Лев Николаевич спросил: «Как, Ваше сиятельство, произошло ли знакомство с моим текстом?» Павел ему ответствовал: «Да, Ваше сиятельство [Толстой был настоящий граф]! Знакомство c Вашим текстом произошло, но не мое личное. Я сам ничего не читаю. Мои домашние его прочли и остались очень довольны». Толстой был в восторге от этого ответа.

Интересна вторая деталь – о фильме, якобы поставленном по сценарию Паоло Трубецкого. Это тоже неточность. Да, маэстро в его американские годы был близок к Голливуду. К нему стремились голливудские звезды, Мэри Пикфорд и другие, желая, чтобы он их ваял. Поэтому, возможно, Лев Львович решил, что существовал некий фильм. На самом деле, Паоло написал театральную пьесу, которая называется «Доктор с другой планеты». Или, если перевести по контексту – «Учитель с другой планеты»: dottore в итальянском языке может быть и учитель, наставник. Пьеса, действительно, рассказывает об инопланетянине, вегетарианце-пацифисте, который, прилетев на нашу Землю, пытался внедрить высокие принципы чудесной своей планеты.

Этот текст я держал в руках. При жизни автора он никогда не был опубликован. И фильма по нему не было поставлено. Его издали в небольшом краеведческом журнале, который я с трудом достал и думал даже перевести сей текст, но он непереводим и неудобочитаем. Это действительно лобовая пропаганда вегетарианства и пацифизма, выраженная, скажем так, в окололитературной форме.

Вот мои небольшие комментарии к воспоминаниям Льва Львовича Толстого. И, в свою очередь, это сопровождение к русскому залу миланской выставки.

Она, в отличие от парижской, построена хронологически. Не вокруг какого-то главного произведения, а поэтапно. Первый зал, конечно, миланский. Паоло родился на берегу Лаго-Маджоре, на его западном берегу, который принадлежит региону Пьемонт. Однако эта курортная местность всегда тяготела более к соседнему региону, к Ломбардии, к Милану. И Паоло тоже формировался в Милане. Он учился здесь в колледже, он же вошел здесь в кипучую миланскую творческую среду, и поэтому миланцы, естественно, всё это подчеркнули.

Даниэле Ранцони. Вид Виллы Трубецких на Лаго-Маджоре с Адой Винанс, матерью скульптора.

Здесь возникает несколько новых моментов для русскоязычной аудитории, потому что в итальянском искусствоведении последнее время очень много пишут о Трубецком как о представителе скапильятуры. Это, я уверен, во-первых, слово трудное для русского уха, а во-вторых, слово новое. Что же такое скапильятура? Это движение художественное, артистическое, литературное - да даже и бытовое – миланской богемы в конце XIX века. Скапильятура дословно обозначает компанию растрепанных, непричесанных людей. Итак, сначала, как это часто бывает в терминологии, уничижительно называли ту художественную богему в Милане, которая жила непричесано, и свои произведения она тоже не причесывала. Нечто близкое к импрессионизму. И Паоло Трубецкой демонстративно никогда не следовал классическим канонам, оставляя свои скульптуры непричесанными, и имел друзей, даже учителей именно в лоне этой скапильятуры.

Его главным учителем стал замечательный миланский художник Даниэле Ранцони. Его картины широко представлены в той же самой Галерее современного искусства, где идет сейчас выставка Трубецкого. Это и портреты самого маэстро, его двух братьев, его матери, той самой американской певицы, в которую влюбился и ради которой бросил родину и свою русскую семью, его отец князь Петр Петрович Трубецкой.

Из мемуаров разных лиц выяснилось, что художник Даниэле Ранцони был влюблен в мать нашего скульптора, и поэтому, по сути дела, он стал, скажем так, приживалой в этом семействе, жил постоянно, вблизи кумира, на вилле Трубецких на Лаго-Маджоре, писал их портреты, писал пейзажи, а Паоло лепил его бюсты. Итак, первый зал – миланский, итальянский. Он, конечно, о Паоло.

Вернусь к вопросу об имени Поль. Как могли сейчас в Милане прервать местную традицию, ведь в самом Милане есть улица – виа Паоло Трубецкой. Что же, ее переименовать теперь надо? А в Вербании на Лаго-Маджое, где он родился, жил и умер, тоже есть большая виа Паоло Трубецкой.

Афиша немого фильма "Конец Санкт-Петербурга" (1927) студии "Межрабпом-Русь" с памятником Александру Третьему работы П. Трубецкого.

Второй зал – русский. Мы уже сказали о Льве Толстом, который, естественно, занимает очень большое место в этом зале. Огромное пространство, скажем так, не в физическом смысле, но в историческом занимает материал, связанный с памятником Александру III в Петербурге. Семь лет работы, колоссальный гонорар, колоссальные споры об этом памятнике. Думаю, что большинству слушателей он известен, этот знаменитый конный монумент, который стоял до 1937-го года на Знаменской площади, нынешней площади Восстания, а потом его поместили во дворы Русского музея, а сейчас он стоит перед Мраморным дворцом. Памятник хорошо известный. На нем я останавливаться не буду.

Но упомяну другую работу, царящую в этом зале. Это великолепный портрет работы Ильи Ефимовича Репина. Единственная вещь Репина на территории Италии. Ее привезли из Рима. Однажды Илья Ефимович выставлялся в Италии, в 1911 году, и с большим успехом, и итальянцы (точнее, Галерея современного искусства в Риме) приобрели одну его работу – именно портрет Павла Петровича. Она редко покидает Рим. И вот ее возили сначала в Париж, теперь привезли в Милан, и мы ей здесь любуемся. Итак, русский зал.

Илья Репин. Портрет П. Трубецкого, 1908.

К русскому периоду относится еще одно важное свидетельство, как ни странно, Бориса Леонидовича Пастернака, да, удивительно, совершенно разные эпохи, но они вот соприкоснулись в Москве в конце XIX века. Дело в том, что Павел Петрович приехал в Москву по приглашению своих родных, уже скульптором достаточно известным, очень молодым, но все-таки уже добившимся определенной известности. И ему доверили в той же самой Москве преподавание скульптуры, хотя у него самого не было официального образования, он всем овладел самоучкой. Итак, Московское училище живописи, ваяния и зодчества. С этим преподаванием, которое длилось три года, связан другой популярный анекдот о Павле Петровиче – о том, как в самом начале своих курсов он набирал большой класс. Число учеников варьируется в рассказах от 50 до 100. На первом уроке наставник дает своим ученикам задание, смотрит, как они его выполняют, после чего выгоняет, по его собственным словам, большинство учеников, оставляя двух-трех, у которых углядел талант, и из которых действительно потом вырастали настоящие мастера. Ну, здесь, естественно, преувеличение. Вряд ли уж так он брутально выгонял из Училища, наверное, он обращал на талантливых учеников исключительное внимание. Удивительным образом о том периоде его преподавания в Московском училище сохранился небольшой мемуар Бориса Пастернака.

Борис Пастернак вспоминал: "Когда мне было три года, переехали на казенную квартирупри доме Училища живописи, ваяния и зодчества на Мясницкой, против Почтамта. Квартира помещалась во флигеле внутри двора, вне главного здания. Главное здание, старинное и красивое, было во многих отношениях замечательно. Пожар двенадцатого года пощадил его. Веком раньше, при Екатерине, дом давал тайное убежище масонской ложе. Боковое закругление на углу Мясницкой и Юшкова переулка заключало полукруглый балкон с колоннами. Вместительная площадка балкона нишею входила в стену и сообщалась с актовым залом Училища. С балкона было видно насквозь продолжение Мясницкой, убегавшей вдаль к вокзалам. Во дворе, против калитки в небольшой сад с очень старыми деревьями, среди надворных построек, служб и сараев возвышался флигель. В подвале внизу отпускали горячие завтраки учащимся. На лестнице стоял вечный чад пирожков на сале и жареных котлет. На следующей площадке была дверь в нашу квартиру. Этажом выше жил письмоводитель училища. … В конце девяностых годов в Москву приехал всю жизнь проведший в Италии скульптор Павел Трубецкой. Ему предоставили новую мастерскую с верхним светом, пристроив ее снаружи к стене нашего дома и захватив пристройкою окно нашей кухни. Прежде окно смотрело во двор, а теперь стало выходить в скульптурную мастерскую Трубецкого. Из кухни мы наблюдали его лепку и работу его формовщика Робекки, а также его модели — от позировавших ему маленьких детей и балерин до парных карет и казаков верхами, свободно въезжавших в широкие двери высокой мастерской".

Следующий после русского зал – французский. И понятно, очень большой зал, всё из Парижа, прекрасно документировано, разного рода парижские знакомства. Может быть, здесь во французском пространстве, я буду его называть Полем. Он еще во время своей работы над монументом Александру III перебрался в Париж. Большие заработки, российские, большие деньги, царские, государственные. Он купил себе виллу в предместьях Парижа, оборудовал студию. Теперь со своей женой-шведкой он постоянно живет во Франции, у него прекрасные знакомства, парижские звезды, богема, мастера искусства. Он лепит Огюста Родена, Анатоля Франса и забытых ныне денди, вроде маркиза де Монтескье и прочих. Французский зал представлен необыкновенно полно.

Иван Толстой: Михаил Григорьевич, а что удалось вам сделать со времени выхода вашей книги «Паоло Трубецкой: скульптура и генеалогия» 2016 года?

Михаил Талалай: Конечно, я следил за разного рода событиями, которые происходили вокруг имени, ставшего для меня дорогим. Искал разного рода произведения Трубецкого. Мои итальянские знакомые мне сообщали, что видели их то в одной галерее, в другой. В некоторые я ходил, фотографировал, но мои коллеги-искусствоведы меня предупредили, что надо быть очень осторожным. Хотя меня это особенно не касалось, но моих знакомых-коллекционеров. Дело в том, что Трубецкого несложно подделывать. Вообще бронзу можно отливать множество раз, и поэтому на мировом антикварном рынке существует много и поддельных Трубецких. Но тем не менее, я уверен, что я видел и настоящие работы.

Анджело Буцци, ранняя работа Трубецкого на кладбище в Сондрио. Фото М. Талалая.

Одну работу я обнаружил на далеком ломбардском кладбище. Павел Трубецкий, как и многие начинающие скульпторы той поры, начинал именно как кладбищенский скульптор. Фотографий не было, тех надгробий, к которым мы сейчас привыкли, гранитных, мраморных, с насеченными портретами, тоже не существовало. И те семьи, у которых были средства, приглашали молодых скульпторов для увековечивания памяти дорогих усопших. И одного такую могилу я обнаружил в итоге в самом крайнем северо-ломбардском городке Сондрио. Сходил на его кладбище. Естественно, никто из кладбищенских сторожей и не слышал о Трубецком. Это работа именно периода скапильятуры, непричесанной богемы, даже вот уважаемый покойник был изображен с растрепанной шевелюрой и бородой.

В том же городке Сондрио я обнаружил в местном музее скульптуру Трубецкого. Понятно, что про музейный объект было достаточно хорошо известно, там гордятся этим произведением. Оно стоит прямо у входа, как экспонат номер один, и это статуя «После бала», интересный портрет одной миланской промышленницы, или, правильнее, жены промышленника со сложной фамилией Хернхаймер, которая выиграла приз на благотворительном костюмированном бале. Как обладательница приза она получила право позировать Трубецкому. Хернхаймер представлена в костюме Манон Леско. Очень эффектный костюм, эффектная поза. Повтор скульптуры есть и в Третьяковской галерее, и когда была выставка Павла Петровича в Третьяковке в 2018 году, на обложку каталога там поместили именно ее, причем в объемном таком рельефном виде, чтобы можно было пощупать воланы, плечики одеяния Манон Леско.

П. Трубецкой. «После бала» (госпожа Хернхаймер в костюме Манон Леско) в Городском музее Сондрио. Фото М. Талалая

Были и другие интересные события. Я ездил на презентацию книги одной моей коллеги, Элизабетты Джордани, которая преданно занимается Паоло Трубецким. Она написала книгу, с названием – в переводе – «Обнаруженные идентичности персонажей, которых изображал скульптор Трубецкой». Такое вот длинноватое название публикации, которое исчерпывает содержание. Дело в том, что Паоло – любитель натуры, природы, прямых искренних чувств, и он по большей части не подписывал конкретно свои произведения, называя их «Материнская любовь», «Два друга», «Девочка с собакой», оставив нам, исследователям, непростую задачу – определить, кого именно он изобразил. Элизабетта Джордани посвятила этой задаче несколько лет. Я получил от автора эту книгу, пообещав ей написать рецензию, но, каюсь, не написал, потому что вся ее работа в основном посвящена персонажам европейским, нам малоизвестным. А там, где она касалась русских субъектов, она, не зная языка, допустила серьезные неточности. Чтобы писать рецензию, мне пришлось бы на всё это указать, чем я не хотел заниматься.

П. Трубецкой. Материнская любовь (Марина Гагарина с дочерью Софией).

Ходил я на разного рода выставки, где присутствовал Трубецкий, даже эпизодически. Одна из них называлась «Гений Милана», где выставлялись произведения мастеров всех эпох, которые каким-то образом прославили искусство в Милане. Началась эта выставка с Леонардо да Винчи, с его рисунков, с его произведений для Милана и его миланской жизни. И заканчивалось, по сути дела, Паоло Трубецким. И мне, конечно, это было очень приятно. Был выставлен его скульптурный портрет, который он назвал «Материнская любовь». Но мне известно, что это портрет его кузины Марины Николаевны Гагариной с ее старшей дочерью Софией Николаевной Гагариной. Гагарина, урожденная княжна Трубецкая, была его точкой отсчета в русской жизни.

Ну и, наконец, вот наше нынешнее событие. Вокруг миланской выставки, естественно, и я организовал и провел несколько, извините за бюрократическое слово, мероприятий. Я его избегаю. По-итальянски это просто evento – событие. Но событие может быть – слишком громко. И в Милане, и в Генуе прошли лекции, показывали разного рода фильмы, что-то слушали. И вот для этих наших evento я пригласил представителей рода Трубецких с тем, чтобы они что-то тоже рассказали о своем родственнике.

Михаил Талалай с Роберто Трубецким-Ханом, внучатым племянником скульптора, у входа на миланскую выставку.

Конечно, вживую выступал ставший мне другом Роберто Трубецкой. Он единственный в Италии, который носит это имя. Роберто серьезно мне помогал в сборе материалов, для проведения всех этих evento. А две дамы из рода Трубецких, две княжны Трубецкие из США и из Канады, прислали свои видеообращения к нам, к итальянской русскоязычной публике. Одна из них – это Ирина Евгеньевна Трубецкая, жительница Вашингтона. Она является историком рода Трубецких. К ней я обращаюсь по всем вопросам, которые у меня возникают при упоминании этой фамилии. И – Елизавета Сергеевна Трубецкая, из Канады, которая недавно выпустила книгу о своем семействе. Она вышла в прошлом году в Москве: «Голос памяти живой. Семейная сага о князьях Оболенских и Трубецких». Обе Трубецкие прислали нам видеоприветствия.

А сын Елизаветы Сергеевны, Игорь, он носит фамилию отца Заика-Войвод, исполнил впервые музыкальное произведение Паоло. Это стало сенсацией. Оказалось, он был не только живописцем, скульптором, литератором, но и музыкантом. От него осталось одно единственное сочинение – «Инфинито».

П. Трубецкой. Партитура пьесы "Бесконечность". Обложка со скульптурной композицией автора.

Редчайшая партитура была куплена у антикваров Роберто Трубецким здесь в Италии, а канадский музыкант Игорь, потомок Трубецких, исполнил произведение на фортепиано. Оно теперь звучит впервые.