В феврале 2004 года, в Катаре, во время взрыва автомобиля погибает один из лидеров чеченского сепаратизма Зелимхан Яндарбиев. Катарские правоохранительные органы задерживают двоих. Министр иностранных дел Игорь Иванов признает, что они сотрудники ГРУ при посольстве. А дальше происходит классический захват заложников. В конце марта 2004 года в Шереметьево задерживают двух граждан Катара. Представителя национальной сборной по греко-римской борьбе и его коллегу-спортсмена. Формальный повод — незадекларированная валюта. Но катарцы мгновенно понимают: Москва пошла на ответный захват людей. В российской и международной прессе впервые открыто звучит фраза "обменный фонд". Катарских спортсменов отправляют в СИЗО "Лефортово". Через несколько недель, после закрытых переговоров, их освобождают. А уже в декабре 2004 года Россия успешно возвращает из Катара двух своих ликвидаторов, осуждённых за убийство Яндарбиева.
В августе 2024 в аэропорту в Москве расстелена красная дорожка, стоит почётный караул. Человек в бейсболке выходит из самолёта на правительственный перрон. Его встречают не как освобождённого заключённого, а как национального героя. Путин обнимает Вадима Красикова, киллера, осуждённого немецким судом на пожизненный срок за убийство в Берлине Зелимхана Хангошвили, бывшего чеченского полевого командира.
Встреча Вадима Красикова во Внукове, 1 августа 2024 года.
Если двадцать лет назад Кремль выменивал исключительно провалившихся офицеров спецслужб, то сегодня его "списки" изменились. От хакеров и контрабандистов оружия до теневых финансистов войны. О том, кто сегодня сидит в западных тюрьмах и формирует "потенциальную колоду Путина":
Ваш браузер не поддерживает HTML5
Эван Гершкович, репортаж Дмитрия Новикова для программы Грани времени 31.10.2026. Кто берет для кремля заложников?
Несмотря на все несовершенство обменов, когда на свободе оказываются люди, выполнявшие грязные поручения Кремля, есть и другая сторона медали. Журналисты, активисты, политики, медики и иностранцы, подвергшиеся репрессиям в России, получают шанс на освобождение. Как обсуждаются и утверждаются обменные списки, поговорили с Сергеем Лагодинским, депутатом Европарламента от Германии.
– Какую роль вы сыграли в переговорах об обмене российских политзаключённых на Вадима Красикова?
– У меня было две задачи. Первая: подготовить политическую почву, показать, что такой обмен необходим. Мы работали через Европейский парламент, принимали резолюции, в которых требовали действий, в том числе обмена. Впервые мы начали включать это требование в тексты резолюций. Вторая: я пытался по своим неформальным каналам убедить наших политиков, в частности министра иностранных дел Анналену Бербок, представлявшую мою партию, что такой обмен необходим и приемлем с политической и гуманитарной точек зрения. Но тогда речь шла прежде всего об Алексее Навальном. О группе, которую впоследствии обменяли, я не знал. Я много говорил о ситуации Владимира Кара-Мурзы и работал над его освобождением, особенно учитывая проблемы со здоровьем. Я доводил эту информацию до наших политиков и пытался добиться политического согласия на обмен.
Но не будем забывать, что большую роль, по моей информации, играла и канцелярия канцлера. Вольфганг Шмидт, мой хороший знакомый, был министром, возглавлявшим ведомство федерального канцлера, правой рукой Олафа Шольца. Он играл важную политическую и координационную роль. Я также предлагал ему имена людей, чьё положение было критическим, чтобы их могли рассмотреть для обмена.
При этом я не хотел бы преувеличивать свою роль. Я делал то, что мог, но не был ключевой фигурой.
– Навального спасти не удалось, но на свободу вышли Яшин, Кара-Мурза и другие. Не создал ли этот обмен опасный прецедент? Москва получает своих исполнителей, а затем может снова использовать их для операций за рубежом.
– После обмена развернулась очень активная дискуссия. И в немецких СМИ, и в политических кругах я отстаивал позицию, что решение было правильным.
Из разговоров я знал, а позже это стало известно и публично, что министр иностранных дел Анналена Бербок в принципе выступала против обмена по этическим и юридическим соображениям. Ситуация действительно была сложной: освободить человека, уже приговорённого к сроку и отбывавшего наказание, настолько рано — непростое решение. Процессуальная возможность существует, но она не вполне однозначна. Потребовалось участие министра юстиции, который фактически заставил прокурора пойти на этот шаг. Многие критиковали такое решение. Тем не менее я считаю, что гуманитарные аргументы перевесили юридические и политические.
– Если это настолько сложный процесс, должен ли Евросоюз выработать общие правила обмена заключёнными с Россией?
– Я считаю, что общеевропейский подход к отношениям с Российской Федерацией всегда лучше отдельных шагов разных государств: 27 игроков не могут одновременно играть в шахматы на одной стороне доски. Чтобы нас не сталкивали друг с другом и чтобы наша позиция была сильнее, необходима более тесная координация на уровне Евросоюза. Хотя в таких вопросах этого часто трудно добиться.
Но хочу подчеркнуть: по гуманитарным соображениям можно обменивать невиновных людей на преступников, но нельзя обменивать невиновных на новые преступления. Нормализация отношений или смягчение санкций в обмен на человеческие жизни и свободу неверный стратегический и гуманитарный ход. А обмен невиновных людей на преступников и шпионов, находящихся в заключении в странах Евросоюза, с моей точки зрения, этически и политически оправдан. Как только речь заходит о смягчении санкций, исключении отдельных лиц из санкционных списков или постепенной нормализации отношений, мы не должны соглашаться на обмен в такой форме. Иначе нас смогут шантажировать судьбами граждан Евросоюза. Мы создадим неправильную мотивацию для российской или белорусской стороны и покажем, что шантаж и разрушение человеческих жизней ведут к нормализации отношений с режимом, который эти жизни разрушает. Это не тот политический выбор, на который мы должны идти. Повторю: обмен преступников на невиновных — да, обмен невиновных на дальнейшие преступления — нет.
– Может ли Европа сейчас занять позицию, схожую с британской: "С террористами переговоров не ведём, заложников не меняем"?
– Думаю, для этого уже поздно. Кроме того, я знаю, что идут важные переговоры, например об обмене военнопленными между Россией, агрессором и оккупационной стороной, и защищающейся Украиной. Поэтому я не считаю обмены как таковые неправильными. Здесь я скорее руководствуюсь гуманитарными соображениями. Но мы не должны действовать наивно.