Торжество хаосизма. Михаил Эпштейн – об энтропии как политике

Мы как нация должны быть более непредсказуемыми.

— Дональд Трамп, 2016

Мир двинулся в ином направлении. Он соскользнул в эпоху односторонних решений — эта тенденция объективна, ею нельзя управлять.

— Валдайский клуб, "Жизнь в осыпающемся мире", 2018

В XX веке мир сражался за великие идеи, но в XXI-м на смену им приходит "хаосизм" — власть, которая не обещает будущего, а управляет через трансляцию хронической тревоги и тотальной неопределенности. Хаосизм — повседневная реальность для сотен миллионов людей. Но именно в такие минуты, как учил нас физико-химик Илья Пригожин,[1] вдали от равновесия возникают новые структуры.

1. Идеологии и их исчерпание

XX век был веком больших идей. Коммунизм обещал бесклассовое общество и царство справедливости. Фашизм — торжество нации и расы, тотальный порядок, подчинённый воле вождя. Обе идеологии мобилизовали миллионы, строили утопии на костях, и обе потерпели крах — военный, экономический, моральный. Когда в 1989 году Фрэнсис Фукуяма объявил о "конце истории", казалось, что человечество вышло из эпохи идеологических потрясений. Либеральная демократия одержала победу, и впереди — лишь мирный прогресс на основе уже достигнутого.

Но XXI век принёс нечто неожиданное: не возвращение старых идеологий, а появление чего-то принципиально нового. Это "новое" не имеет манифеста, не обещает светлого будущего, не апеллирует ни к равенству, ни к свободе. Оно вообще ничего не обещает — кроме непрерывного беспокойства, вечного "сейчас", разорванного на бессвязные эпизоды. Это явление можно назвать хаосизмом — властью, которая опирается не на порядок и не на идею, а на производимую ею же неопределённость.

Хаосизм — не хаос в бытовом смысле, не бардак и не развал. Это сознательное использование непредсказуемости как инструмента власти. Фашизм и коммунизм, при всём их различии, предлагали позитивную программу — пусть чудовищную: один обещал величие нации, другой — справедливое общество. Оба использовали страх как инструмент, но легитимировали себя через утопию. Хаосизм ничего не обещает — он управляет через чистую неопределённость, через тревогу: хроническое состояние неуверенности в завтрашнем дне, когда невозможно ни планировать, ни сопротивляться. Социолог Зигмунт Бауман называл это "текучим страхом" — диффузной тревогой, которая не имеет конкретного объекта и потому не может быть преодолена.[2]

2. "Теория хаоса": манифест, написанный задним числом

Примечательно, что хаосизм уже получил своё теоретическое обоснование — хотя и не под этим именем. Эксперты Валдайского клуба, интеллектуальной площадки, обслуживающей Кремль, на протяжении последнего десятилетия разрабатывают то, что они называют "теорией хаоса" в международных отношениях. Как показал политический аналитик Антон Барбашин, эта концепция не столько описывает мир, сколько оправдывает действия российского руководства.[3]

Согласно валдайским теоретикам, мир вступил в эпоху "осыпания" прежних структур: "Эволюция международной среды подводит к другой схеме... — мир без полюсов: хаотичный и быстро меняющийся порядок, война всех против всех, идущая рука об руку с упадком привычных институтов".[4]

Из этого диагноза выводятся пять постулатов, которые фактически составляют доктрину хаосизма.

Первый постулат: прежний мир не вернуть. Те, кто пытается его удержать — прежде всего страны Запада — в итоге вынуждены будут признать тщетность своих усилий. "Прежний порядок уже не существует. Нового нет и даже непонятно, каким ему быть".[5]

Второй постулат: хаос принципиально неуправляем. "Переменчивость, подвижность, ситуативность стали определяющими характеристиками мирового процесса. И в ряде случаев те, чья реакция быстрее и точнее, могут извлечь пользу из такой обстановки". Иначе говоря, побеждает не тот, кто пытается вернуть управляемость, а тот, кто умеет эффективно перестраивать свою политику под текущий момент.[6]

Третий постулат: каждый сам за себя. "Уходят в прошлое жёсткие схемы „мы — они“, принцип „каждый сам за себя“ подразумевает не только „круговую оборону“, но и возможность быстрой смены партнёров". Никаких перманентных союзов — любая позиция пересматривается, когда меняется баланс выгод.

Четвёртый постулат: универсализм и справедливость умерли. "Этичность окончательно перестаёт быть критерием политического решения". "Потеряет смысл соревнование за то, чтобы оказаться на правильной стороне истории... Правильной стороны просто не будет". Это снимает любые морально-нормативные ограничения.

Пятый постулат: военная сила — залог выживания. "Предстоящий исторический период будет сопровождаться конфликтами и, весьма вероятно, военными столкновениями". "Международные институты отходят на второй план, уступая место более архаичным способам урегулирования конфликтов". Война нормализуется: "Есть убеждение, что воевать можно — вопрос лишь в минимизации потерь и максимизации результатов".

3. Физика хаоса как методологическая рамка

Чтобы понять политический хаосизм, полезно обратиться к физической теории хаоса, возникшей в 1960-х годах благодаря работам математика и метеоролога Эдварда Лоренца. Математический хаос — это не беспорядок, а особый тип порядка: детерминированная система с высокой чувствительностью к начальным условиям. Знаменитый "эффект бабочки" — взмах крыльев в Бразилии может вызвать торнадо в Техасе — описывает именно это: малейшее изменение на входе порождает непредсказуемые последствия на выходе.[7]

В физике хаос — объективное свойство сложных систем. В политике хаосизм — это искусственное создание таких условий, при которых система теряет предсказуемость для всех, кроме тех, кто эти условия создаёт. Власть не управляет результатами — она управляет начальными условиями, постоянно их меняя, сбивая настройки, не давая системе прийти в устойчивое состояние.

Физический хаос порождает скрытые закономерности внутри кажущегося беспорядка. Политический хаосизм стремится к обратному: разрушить всякую точку стабильности. Это не хаос как естественное состояние — это энтропизация как метод.

Отсюда — парадокс хаосизма. В физике хаотические системы детерминированы: зная все начальные условия, можно (теоретически) предсказать их поведение. Политический хаосизм, напротив, стремится сделать систему принципиально непредсказуемой — не потому, что законы неизвестны, а потому, что сами законы постоянно переписываются. Это не сложный порядок, а попытка управлять беспорядком — парадоксальное предприятие, несущее в себе семена собственного краха. Хаосист полагает, что он — оператор турбулентности, но турбулентность не признаёт операторов. Рано или поздно порождённый хаос сметает и того, кто его породил.

4. Почему сейчас? Исторические предпосылки хаосизма

Почему хаосизм возникает именно в XXI веке, а не раньше? Ответ связан с несколькими глобальными трансформациями.

Информационная революция. Скорость распространения информации превысила скорость её осмысления. Новостной цикл сжался до часов, внимание стало дефицитным ресурсом. В этих условиях последовательная идеология — слишком медленный инструмент. Выигрывает тот, кто умеет производить события — шоки, скандалы, неожиданные ходы. Хаосизм — идеология эпохи твиттера, где важен не смысл, а эффект.

Кризис больших нарративов. Постмодернизм объявил о конце "метанарративов" — больших объяснительных схем, претендующих на универсальную истину. Но постмодернизм был критической теорией, а не политической практикой. Хаосизм — это постмодернизм, ставший властью: если нет истины, значит, можно говорить что угодно; если нет общих ценностей — побеждает сила; если нет будущего — есть только момент.

Ослабление институтов. Международные организации, правовые системы, медиа — все они переживают кризис доверия. Когда институты слабеют, они перестают быть гарантами предсказуемости. В этот вакуум устремляется хаосизм, который не нуждается в институтах — только в триггерах и аффектах. Валдайские эксперты прямо формулируют: "На передний план выходит уже не восстановление управляемости, а вопрос техники безопасности для государств".[8]

Усталость от сложности. Глобализация, технологические изменения, миграция, климатический кризис — всё это требует долгосрочного мышления и готовности к неопределённости. Хаосизм предлагает альтернативу: не понимать сложность, а производить её, превращая собственную некомпетентность в стиль правления.

5. Хаосизм, фашизм, коммунизм: сравнительная анатомия

Чтобы яснее увидеть специфику хаосизма, сравним его с двумя тоталитаризмами XX века.

Ключевое различие — в отношении к будущему. Фашизм и коммунизм, при всей их чудовищности, были проективными идеологиями: они строили (пусть кровавыми методами) некое "завтра". Хаосизм — идеология депроективная: он разрушает саму возможность "завтра", сжимая время до непрерывной череды моментов. Валдайские теоретики провозглашают: "Эпоха больших идей, теорий, программ и ожиданий, судя по всему, закончилась".

Фашизм и коммунизм мобилизовали массы — вокруг нации или класса. Хаосизм демобилизует: он превращает общество в совокупность изолированных, тревожных, дезориентированных индивидов. Ему не нужен "новый человек" — достаточно усталого, растерянного, живущего от кризиса к кризису.

6. Парадоксы хаосизма. Идеология и усиление репрессий.

Современная Россия — едва ли не чистейший образец хаосизма. Валдайские доклады, которые ежегодно презентуются с участием Путина, выполняют функцию концептуального обоснования уже сложившихся траекторий российской внешней политики — от войны в Украине до выхода из международных договоров.

Цели войны в Украине менялись десятки раз: денацификация, демилитаризация, защита Донбасса, борьба с НАТО, историческая миссия... Цель отсутствует — но само отсутствие цели стало методом. Ядерные угрозы звучат как ритуальные заклинания, не связанные с реальной доктриной. Законы принимаются и применяются произвольно. Экономика живёт в режиме пожарного реагирования.

Но российский хаосизм обнаруживает поразительную диалектику: чем больше энтропии Кремль экспортирует вовне, тем жёстче детерминизм импортируется внутрь. Хаосизм, обращённый к миру, оборачивается окаменением, обращённым к собственному населению. Это не побочный эффект, а структурная необходимость: внешняя непредсказуемость должна компенсироваться внутренней монополией на насилие — иначе режим сам утонет в произведённой им турбулентности. Примечательно, что эту логику прямо проговорил бывший кремлёвский идеолог Владислав Сурков: "Социальная энтропия очень токсична. Работать с ней в наших домашних условиях не рекомендуется. Её нужно выносить куда-нибудь подальше. Экспортировать для утилизации на чужой территории".[9]

Список репрессий растёт год от года: блокировка Telegram, VPN, YouTube; уголовные дела за репосты; статья о "дискредитации армии"; реестры "иноагентов" и "нежелательных организаций"; тотальная зачистка независимых медиа. Интернет —последнее пространство свободы — превращается в контролируемый суверенный интранет. Хаосизм снаружи, ГУЛАГ внутри — две стороны одной монеты.

Дело не только в репрессиях. Хаосизм не уничтожает идеологию — он производит идеологическую архаику и эклектику. Чем больше хаоса экспортируется вовне, тем жёстче идеологическое окостенение внутри: культ Великой Отечественной — события 80-летней давности — возведённый в государственную религию; лозунг "можем повторить" как квинтэссенция режима, способного только воспроизводить прошлое; православный фундаментализм рядом с языческим культом силы; советская ностальгия рядом с антикоммунизмом. Это не отсутствие идеологии, а то, что я в другой работе назвал шизофашизмом — идеологией расщеплённого сознания, где взаимоисключающие мифы не мешают друг другу, а усиливают общую дезориентацию. Хаосизм как идеология — это царь-мученик Николай II и генералиссимус Сталин в качестве новых икон на одном шизо-иконостасе.

В этом — глубинный парадокс хаосизма: доведённый до предела, он порождает свою противоположность. Хаос вовне, железный порядок внутри. Беспорядок как экспортный товар, порядок как внутренняя тюрьма. Хаосист не может позволить себе хаос дома — иначе он потеряет единственный ресурс, который у него остался: покорное население.

Было бы грубой ошибкой ставить на одну доску всех политиков, использующих непредсказуемость. Хаосизм Путина и транзакционизм Трампа — разные политические виды, хотя оба оперируют неопределённостью.

Смотри также

7. Американский транзакционизм и его мутация

Дональд Трамп сделал непредсказуемость центральным элементом своей внешнеполитической риторики. В программной речи 27 апреля 2016 года он заявил: "Мы должны быть непредсказуемыми. Мы полностью предсказуемы. Мы всё рассказываем. Мы посылаем войска. Мы им об этом сообщаем. Мы посылаем ещё что-то. Мы проводим пресс-конференцию. Мы должны быть непредсказуемыми".[10]

Исследователи Мишель Бентли и Мэттью Дэвид из Cambridge Review of International Affairs предложили модель "непредсказуемости как доктрины", выделив четыре её компонента: непостоянство (inconstancy), непоследовательность (inconsistency), неограниченность (unconstrainedness) и ненадёжность (unreliability).[11]

До конца 2025 года транзакционизм Трампа выглядел как жёсткий, но ограниченный торг: тарифные войны, давление на союзников, непредсказуемая дипломатия. Но в 2026 году транзакционизм дал опасную мутацию.

3 января 2026 года американский спецназ захватил президента Венесуэлы Николаса Мадуро в ходе ночной операции в Каракасе и этапировал его в Нью-Йорк для суда по обвинению в наркотерроризме. Трамп объявил, что США будут "управлять страной" до перехода власти. Генеральный секретарь ООН назвал это "опасным прецедентом". Операция ещё укладывалась в логику силовой сделки: устранить наркодиктатора — получить доступ к крупнейшим нефтяным запасам мира.

28 февраля 2026 года началась полномасштабная война в Иране. Ормузский пролив фактически заблокирован; мировая экономика потрясена крупнейшим энергетическим кризисом с 1970-х. Но даже в разгар войны Трамп приостанавливает удары и объявляет о "продуктивных переговорах".

Транзакционизм мутирует. Венесуэла — ещё "силовая сделка". Иран — уже нечто большее: война без одобрения Конгресса, с тысячами жертв и глобальными последствиями. Но — и здесь принципиальное отличие от хаосизма — даже в разгар войны Трамп торгуется: приостанавливает удары, ведёт переговоры, ищет "сделку". У Путина нет стоп-сигнала; у Трампа он есть, хотя нажимает он его всё позже.

Однако различие между хаосизмом и транзакционизмом — принципиальное, даже после Каракаса и Тегерана. Трамп — демократически избранный президент, действующий всё более жёстко, но в рамках системы, которая его сдерживает. Хаосизм разрушает институты, транзакционизм их обходит. Хаосизм ведёт бесцельную войну на истощение, транзакционизм — войны с ограниченными целями. Один — опустошитель и поджигатель, другой — игрок в покер, хотя ставки в его покере стремительно растут.

И главное: у Трампа хаос остаётся внешнеполитическим инструментом. Внутри Америки работают суды, блокирующие его указы; Конгресс обсуждает резолюции о военных полномочиях; пресса свободна; миллионы выходят на марши протеста. У Путина хаос вовне сопряжён с окаменением внутри. Это два разных политических вида — и путать их означает не понимать ни одного из них.

Как отмечает Foreign Affairs[12], "в отличие от любого президента США до него, Дональд Трамп отказался от всех усилий сделать Вашингтон надёжным или последовательным... С Трампом единственная закономерность — это отсутствие закономерности". Но эта закономерность служит переговорной позиции, а не производству энтропии. Транзакционизм — это тактика; хаосизм — это онтология.

И Трамп, и Путин, безусловно, достойны звания международных хаосмейстеров. Но если Путин — оператор турбулентности, то Трамп — её бенефициар: он извлекает выгоду из нестабильности в переговорах, но не стремится к разрушению самих институтов.

8. Дронная война как метафора хаосизма

Современная война — не случайно — стала войной дронов. Это не просто технологическая новинка, а структурный симптом хаосизации конфликта.

Танк — оружие порядка: массивное, линейное, требующее логистики и иерархии. Авиация — оружие государства: сложная система, требующая инфраструктуры, обучения, координации. Дрон — оружие хаоса: дешёвый, ройный, распределённый, автономизируемый. Дрон убивает локально, точечно, асимметрично. Он превращает поле боя в набор несвязанных событий — не военную линейность, а военную стохастику.

Цифры впечатляют. По данным CSIS, средний размер российской ударной волны вырос со 100 единиц в 2022 году до почти 300 в 2025-м, а интервалы между крупными ударами сократились с месяца до двух дней. Западные аналитики оценивают, что Россия может производить до 2700 дронов Shahed в месяц плюс 2500 дронов-ложных целей.[13]

Война против Ирана подтвердила и расширила этот тезис. Иран ответил на американо-израильские удары массированными ройными атаками дронов и ракет по всему Персидскому заливу — по Бахрейну, Кувейту, Катару, Саудовской Аравии, ОАЭ. По данным Центрального командования США, за три недели войны Иран выпустил более 500 баллистических ракет и почти 2000 дронов. Бахрейн за тот же срок перехватил 143 ракеты и 242 дрона. Дронная стохастика перестала быть метафорой — она стала повседневностью для десятков миллионов жителей Ближнего Востока.

Как отмечает Hudson Institute, "дроны оказывают непропорциональное влияние в сфере когнитивной войны... Их повсеместность и непредсказуемость создают ощущение постоянной уязвимости: ни одно место — от линии фронта до тыла — не является полностью безопасным. Это психологическое насыщение подрывает выносливость солдат, внушает страх гражданскому населению".[14]

Дронная война ломает классическую военную иерархию. Решения принимаются на низовом уровне быстрее, чем успевает среагировать командование. Тактика меняется ежедневно. "Роевое" мышление вытесняет планирование. Как отмечает Council on Foreign Relations, "степень, в которой малые дроны обнажили позиции войск, беспрецедентна — скрыть передвижение солдат крайне сложно при постоянной угрозе наблюдающих и атакующих сверху дронов".[15]

И антропологическое измерение: дрон убирает героя и вводит оператора. Война перестаёт быть столкновением армий и становится жизнью под постоянным жужжанием смертоносной "мухи". Исчезает фронт, исчезает тыл, исчезает различие между комбатантом и гражданским. Остаётся только хроническая тревога — та самая эмоция, на которой держится хаосизм. "Этот ужасный гул — звук смерти, он заставляет чувствовать себя беспомощным и охваченным паникой", — говорит жительница Киева.

9. Антропология хаоса: человек без горизонта

Если политология хаоса описывает режим, то антропология хаоса описывает его жертву — человека, живущего в среде, где все параметры постоянно дрожат.

Человек модерна жил в мире причин: было понятно, откуда что берётся, что к чему ведёт. Человек постмодерна — в мире интерпретаций: одни и те же события можно понимать по-разному, истина множественна. Человек эпохи хаосизма живёт в мире возмущений: он реагирует не на смысл, а на толчок. Не понимает, а дёргается.

Это существо, живущее в режиме уведомлений и мобилизационных волн вместо перспективы; тревожных ожиданий вместо планов; зависания в информационном потоке вместо участия в общей судьбе. Хаосизм переплавляет тип субъективности: человек из гражданина превращается в "динамическую систему с высокой чувствительностью к внешним раздражителям". Его проще напугать, чем убедить; проще сбить с толку, чем уговорить.

Отсюда — характерные психологические симптомы нашего времени: эпидемия тревожных расстройств, неспособность к концентрации, "прокрастинация" как болезнь, хроническая усталость от новостей. Это не личные проблемы — это системные эффекты хаосизма, который разрушает способность человека к долгому действию. Как писал Бауман, в "текучем" обществе страх становится рассеянным, безадресным — и именно поэтому непреодолимым.

Именно поэтому хаосизм следует понимать не только как политический режим, но и как способ переделки человека. Он производит людей, которым всё труднее удерживать длительное внимание, длительную память, длительную волю. Его идеальный подданный — не убеждённый фанатик, а растерянный человек без горизонта.

Хаосизм — это политика отмены будущего. Он опасен не только тем, что разрушает города и договоры, но и тем, что разрушает саму способность общества отличать случайность от закономерности, импульс от цели, сегодняшний шок от завтрашней ответственности.

Антропология хаоса ставит два вопроса. Первый: как сохранить субъектность в среде, которая делает тебя рефлекторным существом? Второй: как возможна солидарность людей, если каждый живёт внутри собственной воронки тревоги?

10. Самосборка под давлением

У травмы хаоса есть непредвиденный побочный эффект. Именно там, где хаосизм давит сильнее всего, возникают формы общественной самосборки, которых не было прежде. В Украине с первых недель войны волонтёрские сети за считанные дни закрыли критические бреши в снабжении армии — от тепловизоров до автомобилей, от медикаментов до дронов. Украинский краудфандинг на боевые беспилотники Bayraktar под руководством волонтёра Сергея Притулы собрал 600 миллионов гривен (около 20 миллионов долларов) за трое суток; параллельные кампании были организованы в Литве, Польше, Норвегии. Территориальная оборона самоорганизовалась быстрее, чем успевал штаб.

В Иране протестное движение "Женщина, жизнь, свобода" 2022 года держалось без лидера, без партии, без штаба — координация шла через VPN и мессенджеры, а когда режим отключил интернет, информация передавалась через Bluetooth и AirDrop, от телефона к телефону. В России, несмотря на тотальное окаменение, ОВД-Инфо превратился в распределённую систему правовой помощи тысячам задержанных, а "Медиазона" и "Важные истории" ведут независимый подсчёт военных потерь, сверяя некрологи, кладбищенские снимки и базы данных, — когда государство засекречивает цифры.

Международные OSINT-сообщества[16], такие как Bellingcat, превратили распределённую верификацию в новый жанр: сотни добровольцев в десятках стран одновременно проверяют спутниковые снимки, геолоцируют видео, анализируют метаданные. Именно Bellingcat доказал причастность России к уничтожению рейса MH17 — задолго до официального следствия. Хаосист может посадить журналиста — но не может посадить сообщество, рассеянное по континентам.

Это не прежняя солидарность — медленная, иерархическая, институциональная. Это солидарность короткого цикла: она возникает за часы, работает без бюрократии и пересобирается быстрее, чем власть успевает её подавить. Хаосизм хотел бы атомизировать общество. Но постоянное давление хаоса производит и обратный эффект: люди всё быстрее учатся распознавать ложную тревогу, сверять версии, собираться для ответа, переходить от аффекта к действию.

Ответ на хаосизм рождается не вне хаоса, а внутри него — не как возвращение к утраченному порядку, а как более высокая организация подвижности. Как проницательно заметил Виктор Каган, неопределённость — "не дефект системы, а её фундаментальное свойство. Она перестаёт угрожать онтологической безопасности лишь тогда, когда мы принимаем её как condition sine qua non для подлинных свободы и мужества быть собой".[17] Задача не в том, чтобы остановить текучесть, а в том, чтобы превратить её в среду нового социального навыка: действовать вместе на высокой скорости, без центра и без гарантий.

Огромную и ещё не вполне осмысленную роль в этом процессе играет искусственный интеллект. Не как инструмент хаотизации — хотя он может быть и им, — а как новая сила организации: извлечение логоса из хаоса, структурирование информационных потоков, распределённая верификация в реальном времени, помощь в принятии решений там, где человек захлёбывается в данных. ИИ — это, возможно, первая технология, способная порождать негэнтропию быстрее, чем власть порождает энтропию. О ноополитике — политике, основанной на союзе человеческого и машинного разума, — я надеюсь написать отдельно.

Хаосизм — это попытка превратить текучесть мира в орудие массового давления и опустошения. Но здесь и обнаруживается его исторический предел. Чем дольше общество живёт под этим давлением, тем сильнее в нём спрос не на покой, а на новые формы координации, новые ритмы солидарности, новые способы думать и действовать на высокой скорости. Из хаотичности рождается не только страх, но и новая способность общества к самосборке.

[1] Илья Пригожин (1917–2003) — не практик хаоса Евгений Пригожин, а теоретик: бельгийский физико-химик русского происхождения, нобелевский лауреат 1977 г. за теорию диссипативных структур. Его главная идея: в системах, далёких от равновесия, хаос порождает не только разрушение, но и спонтанное возникновение нового порядка. См.: Пригожин И., Стенгерс И. Порядок из хаоса: Новый диалог человека с природой. — М.: Прогресс, 1986.

[2]Bauman Z. Liquid Fear. Cambridge: Polity Press, 2006.

[3]Барбашин А. Свидетели хаоса // Riddle Russia, 24.11.2025.

[4]Валдайский клуб. Жизнь в осыпающемся мире. Ежегодный доклад, 2018.

[5]Там же.

[6]Валдайский клуб. Мир без сверхдержав. Ежегодный доклад, 2022.

[7]Lorenz E. Deterministic Nonperiodic Flow // Journal of the Atmospheric Sciences, Vol. 20, 1963.

[8]Валдайский клуб. Время взрослеть, или Оправдание анархии. Ежегодный доклад, 2019.

[9] Сурков В. Куда делся хаос? Распаковка стабильности // Актуальные комментарии, 20.11.2021.

[10]Trump D. Foreign Policy Speech. Washington, D.C., April 27, 2016.

[11]Bentley M., David M. Unpredictability as Doctrine // Cambridge Review of International Affairs, Vol. 34, No. 3, 2021.

[12]Yarhi-Milo K. The Price of Unpredictability: How Trump’s Foreign Policy Is Ruining American Credibility // Foreign Affairs, October 2, 2025.

[13]CSIS. The New Salvo War. July 2025.

[14]Hudson Institute. The Impact of Drones on the Battlefield. 2025.

[15]Council on Foreign Relations. How the Drone War in Ukraine Is Transforming Conflict, January 2024.

[16] OSINT — Open Source Intelligence, разведка на основе открытых источников.

[17] Виктор Каган. Метапсихология неопределенности. //Семь искусств. ХХI. №2(187).

Михаил Эпштейн – российский и американский филолог и культуролог

Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции