Полторы тысячи лет назад, в середине 20-х годов VI века Христовой эры, один знатный римлянин размышлял о своей судьбе и вообще о людском уделе. Размышления эти были невеселыми, так как римлянин был арестован по обвинению в государственной измене и дожидался в заключении своей участи, которая, как он предполагал, будет весьма печальной. Философия принадлежала к числу давних увлечений этого человека, и он записывал свои размышления – отчасти прозой, отчасти стихами.
Заключенного звали Аниций Манлий Северин Боэций. Он происходил из патрицианского рода и до недавних пор был ближайшим советником короля Теодориха Великого – готского правителя, который в конце V века подчинил себе Италию и ряд других провинций распавшейся Западной Римской империи. Боэций вступил в конфликт с другими влиятельными придворными, пытаясь отстоять права Сената, был обвинен в предательстве и арестован.
Боэций (изображение из средневековой хроники)
Своим тюремным размышлениям он успел придать форму трактата под названием "Утешение философией" (Consolatio philosophiae). Эта книга принесла Боэцию посмертную славу одного из крупнейших философов раннего Средневековья – или, если угодно, поздней античности. А точнее, той эпохи, когда античный мир уже во многом разрушился, но новый порядок средневекового христианского Запада лишь понемногу вырисовывался на его руинах.
Хотя главное произведение Боэция (вообще-то он был плодовитым автором, писавшим на самые разные темы, от математики до музыки) посвящено "вечным" вопросам – отношениям человека с Богом, превратностям судьбы, земным соблазнам и так далее, – отпечаток неспокойного переходного времени, в котором жил автор, отчетливо лежит на "Утешении философией". Боэций попал в "зазор" между эпохами, культурами, религиями – и стремился взять лучшее от каждой из них. Будучи глубоко верующим христианином, он, тем не менее, тщательно изучал античную философию, перевел с греческого на латынь многие произведения Аристотеля и Платона, которые только благодаря его переводам дошли до последующих поколений европейцев.
Эпоха повредилась рассудком и события несут нас в какую-то странную, страшную и неожиданную сторону
Как ни странно, в "Утешении философией" практически нет упоминаний о Христе и догматах его вероучения, а Философия, с которой ведет разговор автор, представлена в виде красивой и могущественной дамы, весьма напоминающей языческую богиню. Из-за этого Боэция иногда подозревали в том, что под конец жизни он вернулся к верованиям римских предков. Но это не так, дух его трактата вполне христианский: Творец благ и милостив, люди слабы и подвержены соблазнам, но в конечном итоге тоже стремятся к благу и правде. Зла нет, точнее оно – лишь отсутствие добра, поэтому люди, подчинившие себя злу, как бы не существуют: "Я не отрицаю, что те, которые порочны, суть порочны, но я отрицаю, что они существуют в собственном и абсолютном смысле этого слова. Ведь называешь же ты труп человеком мертвым, но назвать его собственно человеком невозможно".
В ожидании казни Боэций словно заговаривает себя, свою злую судьбу и "сломавшееся" время. В этом смысле (да и не только в этом) читать его интересно и спустя полтора тысячелетия: ведь ощущение того, что эпоха повредилась рассудком и события несут нас в какую-то странную, страшную и неожиданную сторону, не покидает многих и сегодня.
Смотри также "Наши побеждают". Ярослав Шимов – о беспощадной конкуренцииБоэций использует метафору колеса Фортуны, которое то поднимает людей вверх, то бросает вниз – от могущества, богатства и славы к слабости, нищете и ничтожеству. Но "Утешение" не было бы утешением, если бы философ не находил и в этом свойстве судьбы полезный урок: "Фортуна… приобретает обманчивый облик счастья, когда кажется ласковой, но всегда правдива, когда, отворачиваясь, раскрывает свое непостоянство. Первая обманывает, вторая – наставляет. Первая связывает души наслаждающихся образом ложных благ, вторая – освобождает, давая познание бренности счастья".
Утешаться так, как Боэций, способен, конечно, не каждый, ведь не всякому дано быть философом. Но образ вечно крутящегося колеса судьбы – в Средние века его называли иногда "колесом Боэция" – способен принести нечто вроде утешения историей. Разрушение старого порядка всегда приносит хаос, ощущение неуюта, торжество грубой силы – всё это мы наблюдаем сейчас в мировом масштабе. Но рано или поздно из хаоса рождается новый порядок, поскольку любая сила слабеет, у нее появляются конкуренты, боевой запал иссякает, и на смену ему приходит желание или необходимость договориться, установить те или иные правила сосуществования. Пока они, в свою очередь, не устареют и не рухнут, как когда-то Западная Римская империя.
"Прекрасный новый мир", о котором мечтают многие устроители войн и революций, при этом никогда не возникает, что не означает невозможности улучшения нравов и человеческой жизни как таковой. Но новый мир в любом случае наследует какие-то черты мира предшествующего, старого. Ведь и христианская Европа, поначалу весьма враждебная к "греховному" наследию античности, наконец оценила его по достоинству – в том числе благодаря трудам таких людей, как Боэций.
Так было уже много раз. Так, похоже, происходит и сейчас, когда слышны жалобы на крах "мира, основанного на правилах". Не будем лгать самим себе: ни одни правила, тем более в политике, не соблюдаются досконально, на сто процентов. Не всегда соблюдались и те, на основе которых человечество попыталось после Второй мировой войны создать систему международных отношений, максимально удаленную от закона джунглей. Но причиной ее краха стал – в очередной раз – тот простой факт, что не соблюдать правила оказалось проще и выгоднее, чем придерживаться их. Колесо истории снова повернулось.
Суверенитет условен, санкции дырявы, а увещевания бессильны. Примерно так выглядит наш мир сегодня
Агрессор знает, что не понесет наказания, напав на соседа. Обзаведение самым смертоносным оружием означает пропуск в элитарный клуб "тех, кому можно всё". Суверенитет условен, санкции дырявы, а увещевания бессильны. Махать военной дубиной можно направо и налево, не руководствуясь порой не только какими-либо принципами, но даже не утруждая себя трезвым воинским расчетом. Примерно так выглядит наш мир сегодня – как, впрочем, уже выглядел не раз, начиная со времен Боэция, а на самом деле и до них.
И нет ничего удивительного в том, что ведущие политики мира напоминают бесшабашных подростков, которые на вопрос огорченного их поступками взрослого "Зачем ты это делаешь?" отвечают нагло: "Потому что могу!". Новый порядок и новые правила появятся лишь тогда, когда подобный ответ повлечет за собой крупные неприятности. Ну, или если вдруг воплотится мечта Боэция: "Блаженствовало бы государство, если бы им управляли мудрецы, или его правители стремились бы научиться мудрости". Но надежд на это пока немного.
Проблема с утешением историей в том, что оно предполагает взгляд на людскую суету с высоты Божьего полета. На земном же уровне переходные времена опасны тем, что человеку приходится больше, чем когда-либо, полагаться лишь на собственные силы и благосклонность Фортуны. К Боэцию она наконец повернулась спиной. Он был казнен по приказанию Теодориха, причем версий смерти философа несколько: готские солдаты короля то ли раскроили Боэцию череп дубинами, то ли повесили, то ли из уважения к былым заслугам подвергли более "почетной" казни – отрубили голову.
Теодорих ненадолго пережил своего бывшего министра. Он умер спустя неполных два года в жестокой тревоге за судьбу сколоченной им империи. И недаром: не прошло и трех десятилетий, как войска византийского императора Юстиниана разгромили готов, выбросили останки Теодориха из могилы, а в его величественном мавзолее устроили церковь.
"Колесо Боэция" совершило очередной поворот.
Ярослав Шимов – историк и журналист, обозреватель Радио Свобода
Высказанные в рубрике "Право автора" мнения могут не отражать точку зрения редакции Радио Свобода