Ссылки для упрощенного доступа


Александр Генис: Сегодня в эфире сентябрьский выпуск нашей юбилейной рубрики, которой мы отмечаем 20-летие Новой России.
Сегодняшний выпуск ''Вех'' выходит в свет в дни 70-летия Довлатова. И этот юбилей широко отмечается и в России, и в русской Америке, и на всем постсоветском пространстве, где Сергей стал любимым писателем своего поколения. И, конечно, особенно торжественно день рождения Сергея празднуют там, где его лучше всего знали – в Петербурге и Таллине. Это радует еще и потому, что Довлатов, наконец, добился признания именно там, где ему в нем отказывали. Как говорил по этому поводу Сергей, ''я хочу получить сдачу, там, где обсчитали''. И он ее получил сполна, но слишком поздно.
Довлатов умер непростительно молодым. Наверное, поэтому так часто мы задаемся вопросом, что бы произошло с его литературой, если бы ее автор остался в живых?
Рассуждая на эту неизбежную в юбилейные дни тему, я хочу подчеркнуть один непреложный факт. За те два десятилетия, что прошли со смерти Довлатова, в отечественной литературе изменилось все, кроме того места, которое в ней занимает этот писатель. Книги Сергея по-прежнему любят все, кто читал, – от водопроводчика до академика, от правых до левых, от Бродского до Солженицына.
Сергей умер как раз в то время, когда его сочинения впервые добрались до массового русского читателя. Он хотел отметить свое 50-летние книгой рассказов, в которой было бы собрано все лучшее, что он написал. То есть, Довлатов осознавал себя законченным писателем. В этой ситуации особенно интересен вопрос о том, что бы он делал дальше? Сергей работал на материале, казалось, уже отработанном. Но в самых последних его рассказах (он умер, успев сочинить два рассказа из нового сборника "Холодильник") появилась новая тема. Он брал своих русских персонажей, помещал их в Америку и смотрел, что из этого получится.
Впрочем, такой поворот мог привести к тематическим, но не стилевым, открытиям. Сергей как стилист, как мастер прозы сложился настолько основательно и прочно, что он вряд ли бы изменил свою благородно сдержанную манеру. Довлатов ведь никогда не хотел изменить русскую литературу, он хотел оставить в ней след. Он не революционер, а хранитель. Ему казалось главным - вписаться в нашу классику. Что он и сделал.
За последние 20 лет в русской литературе перепробовали все на свете: соцарт, постмодернизм, передергивания, комикование, стеб. И чем больше экспериментов, тем быстрее устает читатель. На этом фоне здоровая словесность Довлатова импонирует самой широкой аудитории. Это - нормальный писатель для нормальных читателей.

Василий Аксенов, 1977
Довлатов не успел к Новой России, Аксенов успел покорить и ее. Самый яростный западник новой литературы, он прекрасно чувствовал себя за границей, смешно писал о ней, даже перевел с английского роман Доктороу. Да и в Москве он хотел жить, как в Париже, считая ее как раз тем, чем она теперь стала - ''рядовой'' европейской столицей. Сам Аксенов для этого сделал немало. Обогнав историю на полный круг, он первым понял, что принадлежность к одной генерации важнее идеологических различий. Запад для Аксенова был не географическим, не политическим, а поколенческим понятием. В его ранних книгах гулял молодежный интернационал, который в доносах назывался космополитическим. Впрочем, ту всемирную ''джинсовую'' прозу, к которой примыкала его литература, следовало бы назвать ''пижонской''. Еще в робкую хрущевскую оттепель Аксенов показал, что брюки дудочкой и штиблеты на микропорке – мощный ответ идеологии. В отличие от диссидентов, пижоны не спорили с властью, они жили, не замечая ее.
Разделяя взгляды (и вкусы) своих героев, Аксенов никогда не искал особого пути для России, не признавал его и не хотел. Власть ему этого не простила, не успокоившись до тех пор, пока в хрестоматийное петровское окно не вывалился один их тех, кто хотел из окна сделать двери. Вековой спор разрешился с римской простотой: западники должны жить на Западе…
Основатель русской версии ''джинсовой'' прозы, Аксенов сохранил ее способность освежить мир. Не перестроить, заметим, а остранить, сделать новым, а, значит – юным. Борясь со ''звериной серьезностью'' (его выражение), Аксенов поставил на ''карнавал и джаз''. Не удивительно, что он прижился в Америке. Как его американские учителя и соратники – от Селинджэра до Пинчона - Аксенов исповедывал вечный нонконформизм, взламывающий окостеневшие формы романа, мира, жизни.
Поселившись в Вашингтоне, Аксенов быстро вырос, как он говорил не без иронии, в самого знаменитого писателя города, в котором речи ценятся больше романов. Но став американским писателем, он не удалился, а приблизился к прежним читателям.
При этом нельзя сказать, что Аксенов ''задрав штаны, бежал за комсомолом'', как бы тот ни назывался. Просто он всегда был молодым. Именно поэтому Аксенову удалось то, о чем мечтают все писатели – перешагнуть границу поколений, покорив их все. И романтических читателей журнала ''Юность'', и бородатых диссидентов, и нынешнюю Россию, где ''Московская сага'' (сам видел) делила книжный развал с Пелевиным и Сорокиным.

Теперь, Соломон, представьте музыкальную пару, которая поможет нам озвучить этот период в истории Новой России.

Соломон Волков: Конечно, это должны быть джазовые музыканты, потому что любовь к джазу это одна из тех вещей, которая объединяла столь разных авторов как Довлатов и Аксенов.

Александр Генис: Соломон, я уже не застал столь страстной любви к джазу, которая отличала всех тех, кто принадлежал к тому поколению, начиная с Бродского, который боготворил джаз. Как вы думаете, почему джаз стал эмблемой поколения?

Соломон Волков: Я считаю, что джаз для всего этого поколения был не столько музыкой, или не просто музыкой, а стилем жизни. Джаз был для них учебником той жизни, о которой они мечтали, и которая во многом вдохновляла прозу и Довлатова, и Аксенова.

Александр Генис: А как вы думаете, рок для следующего поколения играл такую же роль, как джаз, или уже иную?

Соломон Волков: Я думаю, что чрезвычайно похожую, хотя это явления с очень разные, и рок, как мы знаем из истории, вытеснил уже в значительной степени джаз. Но я выбрал двух музыкантов для нашего разговора: один - чисто джазовый музыкант, пианист Леонид Чижик, замечательный исполнитель, одна из крупнейших фигур отечественного джаза, а другой персонаж - Алексей Козлов, который начинал как джазмен и эволюционировал в сторону того, что можно назвать джаз-роком. Он основал первый в СССР джаз роковой ансамбль “Арсенал”, и этот ансамбль стал легендарным. Чижик это человек, которому первому в Советском Союзе разрешили выступать с сольными концертами как пианисту. Он родился в Кишиневе, ему сейчас 64 года, окончил музыкальную школу в Харькове, а в 1970 году (он не сумел окончить Гнесинское училище в Москве), но зато окончил Горьковскую консерваторию. Играл он в Джаз-трио Германа Лукьянова, в Оркестре Утесова, а с 1978 года уже выступал исключительно как солист-виртуоз. С 1991 года он живет в Германии, профессорствует в Веймаре и Мюнхене. Пристрастие к джазу у него обозначилось в очень раннем возрасте - он совсем еще мальчишкой начал играть в ресторанах, шокируя своих учителей, и быстро приобрел репутацию джаз пианиста номер один. Ему первому в Советском Союзе разрешили выступать с ''незалитованной'' программой. Объясню тем, кто уже не знает, что это такое. В Советском Союзе всякое публичное выступление с чтением ли стихов, с исполнением ли музыкальных произведений нужно было литовать в цензуре, цензура должна была одобрить программу, и очень к этому делу относились серьезно. Так что то, что Чижику разрешили исполнять ''незалитованные программы'', было колоссальным прорывом. И он стал в Советском Союзе заслуженным артистом РСФСР, что тоже свидетельствует о степени его официального признания. Сам Чижик говорит о себе так:

''Я играю не музыку, я играю ощущение жизни, я передаю ее изменичивость звуками рояля. В этом смысле я - импрессионист. Джаз для меня - дитя классической традиции: Бах, Бетховен, Вагнер, Малер, Скрябин и Шостакович''.

Такая очень интересная арка - от Баха до Шостаковича. И Чижик демонстрирует нам разные лица своей творческой манеры. Вот композиция на тему Гершвина ''Embraceable You''.

(Музыка)

А вот как реализуется импровизационное мастерство Чижика. Его сочинение, которое так и называется - “Спонтанная импровизация”.

(Музыка)

Трудно поверить, но Алексею Козлову уже стукнуло 75 лет. Джазменом он, как и Чижик, решил стать еще в школе, начинал сначала как барабанщик, но потом, найдя в подвале Московского архитектурного института, где он учился, саксофон, переключился на этот инструмент. С 1961 года он выступал в легендарном джаз-клуб кафе “Молодежное” на улице Горького - это было то место, откуда вообще пошел советский джаз.

Александр Генис: Наша Луизиана.

Соломон Волков: Да. В 1962 году там прошел первый Московский фестиваль джаза, и казалось, что джаз в Советском Союзе расцветет в тот момент, но в 1962 году произошла знаменитая атака Хрущева на авангардное искусство, на модернизм, заодно и на джаз, и джаз опять стали обличать в газетах как ''опасное вражеское проникновение''.

Александр Генис: “Музыка толстых” назывался джаз тогда.

Соломон Волков: Это - с подачи Алексея Максимовича Горького, а как диверсию его стали рассматривать в позднее сталинское время и в хрущевскую эру. В 1963 году ему удалось появиться на гибких дисках знаменитого журнала “Кругозор”, который тогда невозможно было достать. Причем думали его зарубить и отдали Шостаковичу на отзыв, были убеждены, что Шостакович даст дурной отзыв, а тот, наоборот, благословил Козлова и этот легендарный выпуск “Кругозора появился”. А с 1973 года он выступает как руководитель джаз-рок ансамбля “Арсенал”. В 1976 году важным событием в жизни “Арсенала” было выступление в Спасо-Хаусе, доме, принадлежащем Американскому посольству в Москве, на концерте в честь 200-летия Независимости США, и тогдашний посол Америки написал специальное письмо советскому руководству, где призывал дать возможность этому замечательному ансамблю играть. А в 1990 году “Арсенал” распался, как ни парадоксально, возродившись только в 1994 году, а в 1995 был признан лучшей джазовой группой России.
Козлов и Аксенов были очень близки, и в 1974 году ''Арсенал'' выступал на творческом вечере Аксенова в ЦДЛ. Сам Козлов в своей книге “Козел на саксе” (прекрасная мемуарная книга, читается с большим увлечением) с юмором описал это выступление. Он рассказал, как они все приехали в ЦДЛ, чтобы установить аппаратуру, и, пока они устанавливали, пол зала уже заполнили московские хиппи, “Дети цветов”. Билетерши, которые это увидели, тут же донесли администратору, который взял дело в свои руки: “Что будете играть?” Козлов ответил уклончиво: “Отрывки из классики”. “А громко?”. “Нет, совсем тихо”, - соврал Козлов. “Вы лауреат?” - спросил администратор. (Оказывается, Аксенов ему сообщил, чтобы прикрыть всю эту историю, что Козлов - лауреат международного конкурса, что было правдой. А в советское время слово “лауреат” имело магическое действие, как и слово “депутат”). “Я тоже, - сказал ему администратор. - Я тоже получил премию на конкурсе самодеятельности”. На этом они как-то поладили, но после первой же пьесы “приличную” публику, которая сидела в первых рядах, как ветром сдуло, администратор стал показывать весьма энергично, что надо закругляться, потому что он чувствовал, что все это куда-то идет не туда. Но все-таки Козлову удалось тогда до конца довести это памятное выступление, которое потом было описано Аксеновым в романе “Ожог”, и Козлов с гордостью вспоминает, что он там появился под именем Самсона Саблина.

Александр Генис: Соломон, продолжая наш разговор о джазе и о писателях, я бы сказал, ''джазовой эры'', как вы считаете, какую роль играл джаз в творчестве каждого из наших героев?

Соломон Волков: Я думаю, что он их вдохновлял, прежде всего. Я думаю, что многие страницы сочинений и Довлатова, и Аксенова написаны в то время, когда они, может быть, слушали джаз, под эту музыку, потому что джазовые ритмы, конечно, особенно слышны в прозе Аксенова, она очень синкопированная, она свингует. Творчество Довлатова более сдержанное и прозрачное, и можно сказать, что многие страницы прозрачной, полновесной прозы Довлатова были написаны, когда он слушал Оскара Питерсона.

Александр Генис: Довлатов ведь часто писал о джазе, но, судя по его рассказам, впервые это случилось, когда великий джазовый пианист Оскар Питерсон не только чудом оказался в Таллине, но даже выступил там. Сергей написал на концерт газетную рецензию, которая заканчивалась на верхней, я бы сказал, хемингуэевской ноте. Звучит это так: “Я хлопал так, что у меня остановились новые часы”. Довлатовская фраза, да?

Наш коллега и большой любитель джаза Андрей Заганский принес в студию запись того самого таллинского концерта Оскара Питерсона, и это значит, что в овации, которые то и дело прерывают музыку, влились и довлатовские аплодисменты. Сейчас мы услышим эту запись. Итак, Таллин, 17 ноября 1974 года, у рояля - Оскар Питерсон, в зале - Сергей Довлатов.

(Музыка)

А теперь - ''момент Плутарха''. Сравним наших героев - Аксенов и Довлатов.

Соломон Волков: Мне кажется, более разных писателей трудно себе вообразить, при том, что они принадлежали к одному поколению. Насколько Довлатов весь это сдержанность, отбор, классицизм своеобразный литературный, настолько Аксенов это нечто барочное, человек, который все время пытался завоевать какие-то новые территории для русской литературы, и это ему во многом удалось, он очень расширил возможности русской прозы.

Александр Генис: Я прекрасно помню, как Аксенов приехал в Америку, это было в 80-м году, и встречали его мы с Довлатовым в аэропорту. . Аксенов приехал с легким чемоданчиком и с большой иронической улыбкой - он приехал как домой, и так оно и было. Мы его встречали как героя, потому что думали, что он возглавит наш либеральный лагерь в эмиграции и будет таким генералом.

Соломон Волков: Знаете, он как-то не подходил на роль вождя, он не умел собирать, пробивать это, на это требуется особое дарование и Аксенов им не обладал. Зато он писал все время следующие и следующие романы - вот это у него получалось.

Александр Генис: Сам Аксенов говорил, что считает себя графоманом, потому что для него писание это наслаждение, и написать 40 страниц в день ничего не стоит. Кстати, Аксенов в Америке был необычайно собранным, дисциплинированным и спортивным человеком, он практически не пил, только красное вино (но курил) и мог запросто пробежать две мили. Так что он был в прекрасной спортивной и писательской форме, потому что он написал множество книг. Этим он сильно отличается от Довлатова, который написал тоже немало книг, а именно двенадцать, но все они очень тонкие.

Наши персонажи 20 лет спустя. К какому финалу пришли они в своей жизни?

Соломон Волков: Они оба очень популярны в России, их немножко стали подзабывать в Америке, но поскольку они заняли свое место в истории русской литературы второй половины ХХ века, и это место, как становится яснее с каждым годом, очень основательное, то и они здесь будут неминуемо изучаться как важные персонажи русской литературы ХХ века.

Александр Генис: Мне кажется, что в Америке произошла такая рокировка. Аксенов приехал сюда в ореоле славы, он был знаменитым русским писателем и диссидентом, как Солженицын, и постепенно он стал видным писателем в американском истеблишменте - печатал в лучших издательствах большие книги, и потихонечку вся эта слава сходила на нет, пока он не перебрался в Россию, и здесь его действительно подзабыли, особенно после “Московской саги”, которую одни сравнивали с книгами Солженицына, а другие критиковали с частой в Америке бесцеремонностью. Довлатов был, с одной стороны, не таким знаменитым, с другой стороны, его слава постепенно росла. Интересно, что теперь она возвращается из России, как вторичная слава - теперь новое поколение американских исследователей узнает о Довлатове эту отраженную славу из России, и то же происходит во всех европейских странах, где Довлатова постоянно переводят, читают и очень любят, больше, пожалуй, теперь, чем в Америке. Но в целом, мне кажется, смерть уравняла обоих - теперь они оба стали маршалами русской словесности.

Соломон, а теперь завершим сентябрьский эпизод цикла “Вехи Новой России” музыкальным фрагментом, соответствующим нашей теме.

Соломон Волков: Я выбрал для нашего финала композицию Леонида Чижика, которую он сам назвал “Соучасность”. Мне кажется, что эта композиция, в которой отразился модернистский аспект дарования Чижика, хорошо передает напряженную турбулентность тех дней, когда решалась судьба России 20 лет тому назад.

(Музыка)

Ваше мнение

Показать комментарии

Российский Открытый (Международный) фестиваль документального кино АРТДОКФЕСТ / Russian Open Documentary Film Festival “Artdocfest”

ЕВРОПА ДЛЯ ГРАЖДАН

XS
SM
MD
LG