Свободный философ Пятигорский

Александр Пятигорский (1929 - 2009)
Александр Пятигорский (1929 - 2009)

Архивный проект. Часть 53. «Бунтующий человек» Альбера Камю

«Моралист» – одна из самых сомнительных профессий в этом мире. Таковым обычно называют человека, раздающего направо и налево моральные оценки, изрекающего моральные сентенции, человека, который точно знает, что хорошо с этической точки зрения, а что плохо. Более того, морализм такого моралиста претендует на тотальный характер – любое, даже самое мелкое и отвлеченное происшествие становится объектом для вынесения приговора. Моралист несносен, зануден, скучен, он раздражает – и совершенно справедливо. Ведь он никогда не ответит на простой вопрос: а кто ты такой, чтобы раздавать моральные оценки? Почему ты берешь на себя смелость судить с моральной точки зрения? Откуда ты извлек складной пьедестал, взгромоздившись на который, ты возносишься над человеческим стадом? В конце концов, кто вообще дал тебе право пасти народы?

На этом любой разговор с моралистом заканчивается. Он обиженно негодует и указывает тебе на твои собственные преступления и просчеты в этической сфере – а это значит, что ты и все остальное делаешь неверно. Мол, если совесть твоя нечиста, то даже налитый тобой стакан пива будет этически сомнителен. В ответ вы укажете моралисту на ряд его собственных моральных просчетов (если не хуже). Вот, собственно, и все. Моралист добился своего – он превратил вас в свое подобие. Моралистов в мире стало на одного больше.

Вышеописанный морализм есть ханжество, вышеописанный моралист – ханжа. Он комичен, он нелеп, он – за которым, к примеру, в прошлом (а то и в настоящем) водятся сомнительные похождения – непременно примется негодовать по поводу какой-нибудь голой античной статуи или ню на картине. Все это знакомо – типичный комплекс видавшей виды содержанки, впавший на старости лет в благочестие; примеров таковых – миллионы. В то же время, комизм ханжи (не худшей, кстати, разновидности моралиста) часто маскирует исходящую от него опасность. Ханжа не только портит жизнь окружающим – те, кто с ним сталкиваются, сами превращаются в моралистов низкого пошиба. С ханжами не сражаться надо, а просто не замечать – они благополучно сами помрут от желтухи, вызванной систематическим разлитием желчи.

Но все это не отменяет очевидной истины – существует другой, настоящий морализм. Он не раздает советов, он не выносит вердиктов; истинный моралист – философ, конечно – анализирует происходящее вокруг него с этической точки зрения. Еще раз – не судит, а анализирует. Более того, он прекрасно понимает ограниченность самой морали – система этических представлений его собственного общества (и любых иных, попадающих в поле его внимания) исторически ограниченна. Для неверующего моралиста нет Абсолютной Морали – с тем большим уважением и любопытством он относится к разным неабсолютным системам. От крайнего релятивизма его – повторю, моралиста, находящегося за пределами любой из религий – спасает странное, сложно определяемое получувство-полупредставление, которое, за неимением лучшего, можно было бы назвать «антропологической солидарностью». То есть солидарностью с любым представителем рода человеческого; на более высоком уровне можно даже говорить о солидарности с любым живым существом на планете – но здесь мы, странным образом, возвращаемся к религиозным системам, вроде некоторых школ индуизма и буддизма.

Моральных философов (не «философов-моралистов, а именно так, чтобы избежать образа строгого старого кабинетного мыслителя, раздраженно покрикивающего в окно на все, что попадается ему на глаза, что-то типа Болконского-отца) было не так уж много, хотя, если вдуматься, к таковым можно отнести многих из тех, кто никогда не претендовал на такое звание. Кант (так ли?). Витгенштейн. Лидия Гинзбург. Фуко (как ни странно). Но были и такие, чья мысль определялась прежде всего потребностью этического анализа – а если мы говорим о западных философах, то еще и потребностью исторического анализа. Моральные представления, их механизмы и воздействие на человеческое поведение представлены в их трудах в своем историческом развертывании; в противном случае «моральная философия» превращается в морализаторство.

Пятигорский ни в коей мере не был моральным философом – тем интереснее его размышления о стопроцентном представителе этого вида, Альбере Камю. Камю, на самом деле, ни о чем больше не писал – все его тексты, в каком бы жанре они ни были созданы, всегда об одном. Камю анализирует мир как этическую систему (или набор этических систем), в рамках которой перед отдельным человеком есть выбор – либо действовать согласно правилу, либо бунтовать. И то, и другое абсурдно, считает Камю – и здесь исходная точка и финал его философии.

Александр Пятигорский, 2006
Александр Пятигорский, 2006
Все знают фразу, с которой начинается третий абзац «Мифа о Сизифе»: «Есть лишь одна по-настоящему серьезная философская проблема – проблема самоубийства». Перед нами этическая мысль атеиста, доведенная до своего крайнего логического предела. Если Бога нет, если нас после смерти ждет ничто (или грамматически лучше сказать «нас ничего и никто не ждет»?), то в чем тогда смысл жизни (уж простите за детский вопрос)? Зачем жить, если мы все равно умрем навсегда? «Решить, стоит или не стоит жизнь того, чтобы ее прожить, – значит ответить на фундаментальный вопрос философии. Все остальное – имеет ли мир три измерения, руководствуется ли разум девятью или двенадцатью категориями – второстепенно», – пишет Камю. Первая философская книга алжирского провинциала в Париже посвящена исключительно индивидуальным импликациям этого нехитрого, но сокрушительного тезиса. Вторая – «Бунтующий человек» (Пятигорский в этой беседе называет ее «Восставший человек» – разночтенье, вполне объяснимое тем, что в СССР это сочинение Камю, в отличие от прочих, было строго запрещено, соответственно, установленного варианта перевода названия на русский в 1977-м году еще не было) – имеет дело с этическим анализом общественных, политических и идеологических последствий абсурдности человеческого существования. И здесь сразу возникает слово «преступление»; первая же фраза «Бунтующего человека» звучит так: «Есть преступления, внушенные страстью, и преступления, продиктованные бесстрастной логикой». Камю занимает здесь второй род преступлений; он прослеживает «бесстрастную логику» от уровня индивидуума до идеологического – производя по ходу бесстрастный, максимально объективный анализ. И от этой объективности все еще гораздо страшнее. Лучше бы автор метал громы и молнии.

Ну а в двадцатом веке, особенно глядя из самой его середины («Бунтующий человек» издан в 1950 году), с преступлениями, страшными, леденящими кровь, поражающими воображение, бесстрастными все было в порядке. Редко когда человечество с таким азартом истребляло себя; редко когда оно с таким бесстрастием взирало на сам процесс. Конечно, и до того были убийства, истязания, уничтожались целые народы, страны и даже цивилизации. Но до прошлого столетия массовые убийства были убийством «другого», как бы «нечеловека»; к тому же, важнейшую роль в подобном коллективном насилии всегда играла религия. Грешников и иноверцев уничтожали как бы даже из сочувствия к ним – и доставляя, тем самым, удовольствие и радость своему Богу. Бесстрастия на массовом уровне не наблюдалось. Оно появилось значительно позже, когда религию сменили идеологии, а жертву перестали лишать человеческого статуса. Нацисты называли евреев и цыган «недочеловеками», но не «нечеловеками». Большевики истребляли «социально-враждебные элементы», отделяя социополитический статус от человеческой сущности; Сталин уничтожал «врагов народа» именно как плохих людей, которые мешают хорошим людям поступать как надо. Ни в одном из перечисленных случаев двадцатого века (и ни в одном из остальных, включая хиросимскую бомбардировку или колониальные/постколониальные геноциды) человеческая природа уничтожаемых ни в коей мере не была препятствием для их уничтожения; просто уничтожители имели свою собственную иерархию ценностей, в которой человеческая природа находилась гораздо ниже иных свойств и характеристик. А это уже не что иное, как этическая система. И Камю в «Бунтующем человеке» разбирается с подобными системами. В этой, увы немного подзабытой, книге есть множество тончайших наблюдений, например, такое: «...Гитлер и его режим не могли обходиться без врагов. Эти взбесившиеся денди нуждались в противниках, чтобы выявить свою суть; они обретали форму только в ожесточенной борьбе, которая привела их к гибели. Евреи, франкмасоны, плутократы, англосаксы, скотоподобные славяне – все эти образы врага один за другим мелькали в их пропаганде и истории, чтобы не дать сникнуть слепой силе, толкавшей их в пропасть». Здесь очень точно обозначена неожиданная мысль (первым ее высказал, кажется, Борхес в рассказе “Deutsches requiem”, написанном за четыре года до публикации «Бунтующего человека»): нацизм со всеми его ужасами и преступлениями был лишь реализацией коллективной тяги к самоубийству, самоуничтожению. Уничтожая других, Гитлер как бы оправдывал стремление к полному саморазрушению той нации, воплощением которой он себя самозванно объявил. Сталин, истребляющий командный состав собственной армии перед неминуемой войной, – еще один милый пример того же. Ну а что до стремления к самоубийству, об этом Камю исчерпывающе написал в первой своей книге.

Вторая беседа Пятигорского об Альбере Камю сфокусирована на той части «Бунтующего человека», где речь идет о нацизме и особенно русском коммунизме. Это не удивительно, учитывая год выпуска передачи и ее предполагаемую аудиторию. Удивительно другое: с 1977 года прошло уже почти сорок лет, а актуальность подобного разговора не исчезла. Убийство десятков миллионов людей как оправдывали, так и оправдывают – причем, чаще всего люди, упрекающие других в нравственных огрехах и нарушениях устоев морали. Абсурд продолжается, но уже в духе не Альбера Камю, а в логике последнего прозаического текста Хармса «Реабилитация», написанного 10 июня 1941 года: «Меня обвиняют в кровожадности, говорят, что я пил кровь, но это неверно: я подлизывал кровяные лужи и пятна - это естественная потребность человека уничтожить следы своего, хотя бы и пустяшного, преступления. А также я не насиловал Елизавету Антоновну. Во-первых, она уже не была девушкой, а во-вторых, я имел дело с трупом, и ей жаловаться не приходится. Что из того, что она вот-вот должна была родить? Я и вытащил ребенка. А то, что он вообще не жилец был на этом свете, в этом уж не моя вина. Не я оторвал ему голову, причиной тому была его тонкая шея. Он был создан не для жизни сей. Это верно, что я сапогом размазал по полу их собачку. Но это уж цинизм - обвинять меня в убийстве собаки, когда тут рядом, можно сказать, уничтожены три человеческие жизни. Ребенка я не считаю. Ну хорошо: во всем этом (я могу согласиться) можно усмотреть некоторую жестокость с моей стороны. Но считать преступлением то, что я сел и испражнился на свои жертвы, - это уже, извините, абсурд. Испражняться - потребность естественная, а, следовательно, и отнюдь не преступная. Таким образом, я понимаю опасения моего защитника, но все же надеюсь на полное оправдание».

Александр Пятигорский. Философия XX века. "Восставший человек" Альбера Камю

No media source currently available

Скачать медиафайл

Беседа Александра Моисеевича Пятигорского о «Бунтующем человеке» Альбера Камю вышла в эфир Радио Свобода 12 августа 1977 года.

Проект «Свободный философ Пятигорский» готовится совместно с Фондом Александра Пятигорского. Благодарим руководство Фонда и лично Людмилу Пятигорскую за сотрудничество. Напоминаю, этот проект был бы невозможен без архивиста «Свободы» Ольги Широковой; она соавтор всего начинания. Бессменный редактор рубрики (и автор некоторых текстов) – Ольга Серебряная. Постоянная заглавная фотография рубрики сделана Петром Серебряным в лондонской квартире А.М. Пятигорского в 2006 году.

Все выпуски доступны здесь
​
XS
SM
MD
LG